Серебро и сталь

Время шло, весна сменилась холодным и дождливым летом, а София так и не привыкла к жизни в захваченном врагом замке, в доме, который перестал быть родным. Хейли вновь стал милостив, даже позволил приносить еду в комнату Софии одной служанке — Эйве, которая когда-то была горничной покойной баронессы Оливии Даррендорф. Разумеется, София не хотела ставить служанку под удар и не задавала никаких вопросов, лишь тихо благодарила и иногда справлялась о делах и самочувствии. Да и ей уже не было нужды кого-то расспрашивать, чтобы узнать о том, что творилось за дверями её комнаты — Хейли часто позволял Софии навещать брата и отца. К Роэлю она охотно ходила где-то раз в седмицу, утешала его, вытирала слёзы, пыталась отвлечь игрушками, пусть и не всегда успешно… Посещать отца у Софии желания не было. Не хотелось больше выслушивать оскорбления леди Кристины и рассуждения о присяге Карперу. Не хотелось наблюдать за тем, как барон Волберт внутренне ломается, поступаясь собственными убеждениями. Однажды, после пары часов, проведённых с братом, София уговорила сопровождавшего её шингстенского стражника быстро отвести её в библиотеку. Тот долго отпирался: якобы барон Хейли позволил лишь до детской, о библиотеках и речи не шло, видимо, нельзя туда… Тогда София сняла с руки тонкий золотой браслет и незаметно сунула в руку шингстенца: — Вернётесь домой — подарите жене, — лукаво усмехнулась она. — У вас же есть жена? Стражник быстро спрятал браслет в поясную сумку, и через полчаса София, полулёжа в кровати, взахлёб читала старинные рыцарские баллады, иным из которых было, как утверждалось, не менее пятисот лет. То, что она наконец-то смогла отвлечься на своё любимое занятие — чтение, — не могло её не радовать. В первые дни после захвата Даррендорфа она и помыслить не смела о чтении, вышивке, музицировании и прочих вещах, которые в мирное время так радовали её сердце. Когда замок только взяли, София могла лишь тревожиться, злиться, бояться, плакать… С другой стороны, привыкание к несвободе пугало. Не дай Бог, в один день она проснётся и поймёт, что при Карпере — и вместе с ним Хейли — ей живётся так же, как жилось при лорде Коллинзе, поэтому отец прав, вассальная присяга — лишь формальность, которая ничего не изменит… Вздохнув, София положила книгу на край прикроватной тумбочки. Ночь опустилась на землю, укрыла замок и лес вокруг него своим унизанным звёздами плащом; царившую в округе тишину нарушали лишь доносящиеся из казарм песни — шингстенцы в очередной раз что-то отмечали. Несмотря на то, что дом Хейли давно принял единобожие, в армии Эйкина были язычники, у которых что ни день, то праздник в честь какого-нибудь бога или духа природы. Поначалу весь этот шум казался Софии сущим глумлением над поверженным Даррендорфом, но со временем она привыкла к нему и даже научилась засыпать под раздольные шингстенские песни. Так как Эйва лишь приносила ей еду, изредка убирала комнату и больше ни в чём не помогала, София привыкла готовиться ко сну в одиночестве, самостоятельно: она разделась, сменила камизу на ночную сорочку, распустила и расчесала волосы… Не помешала бы ванна, но принести и наполнить её было некому, поэтому девушка просто умылась и почистила зубы, с досадой заметив, что у неё заканчивается зубной порошок, да и крема для увлажнения рук и лица осталось мало… Хотела было уже задуть свечу и лечь, но вдруг услышала, как в замочной скважине загремел ключ. София замерла, прижавшись к столбику кровати. Сердце понеслось с бешеной скоростью, кровь в жилах стала ледяной, а затем резко — горячей. Все эти месяцы София боялась, что Хейли претворит в жизнь свои угрозы, что служанки ему наскучат и он наконец решит поразвлечься с благородной девушкой, невинной и привлекательной, которой давно оказывал недвусмысленные знаки внимания… И вот час настал. Первой мыслью было схватить канделябр и отбиваться до последнего, второй — броситься в окно, лучше уж смерть, чем такие мучения, бесчестие и позор. Но животный ужас заставил Софию оцепенеть, прижавшись спиной к столбику кровати, и округлившимися глазами смотреть на то, как открывается дверь, впуская в комнату её оживший кошмар. Хейли был хмельным и весёлым. Его тёмно-русые волосы, всегда тщательно расчёсанные и приглаженные, чуть растрепались, несколько сальных прядей упали на лицо; бежевый с золотом камзол был расстёгнут, и под ним виднелась чёрная рубашка с полураспущенной шнуровкой и мятыми кружевами. На поясе у Хейли висел кинжал, пальцы сжимали зелёную бутыль с вином. Двусмысленная улыбочка делала его лицо особенно мерзким, хотя раньше София порой замечала, что оно довольно симпатичное и даже приятное… Но теперь Хейли вызывал от неё отвращение, ещё большее, чем когда-либо. Пьяная свинья! Увидев, каким взглядом одаривает его София, Хейли заливисто рассмеялся. — Что, птичка, не нравлюсь? — протянул он чуть охрипшим голосом — видимо, несколько минут назад распевал те шингстенские песни громче всех. — Да я понял, что невзлюбила ты меня, не смотри так. Он тяжело рухнул на обитый алым бархатом стул, стоявший возле прикроватной тумбочки, и вперил в Софию недоуменный взгляд. — Ну чего застыла, как статуя каменная? Садись уж! Что ж, видимо, зря София начала потихоньку возвращать себе ощущение хоть какой-то власти над собственной комнатой. Нет, приказы здесь по-прежнему раздаёт Хейли, и попробуй не подчинись… Она робко села на краешек кровати и положила руки на колени, будто на уроке перед учителем. Эта поза заставила Хейли вновь грубо рассмеяться. — Ты не бойся, птичка, — как-то жалобно попросил он, словно её страх его пугал. — Я нынче добрый. Мы с парнями мои именины отмечали, вот я и… немного… перебрал. — П-поздравляю, ваша светлость, — выдавила из себя София, не придумав ничего лучше. Может, если она и дальше будет радовать его своим поведением, он и впрямь её не тронет? Хотя стоит ли ожидать от пьяного человека, что он будет держать слово, данное в трезвом состоянии? Хейли закинул ногу на ногу, едва не задев лицо Софии носком своего кожаного ботинка. Но она не позволила себе отпрянуть, продолжая сидеть с ровной спиной и чуть приподнятой головой. — Ваша светлость… — повторил Эйкин со странной тоской в голосе. — Да, я заставляю своих ребят и твоего папашу так называть меня, но на самом-то деле… Хотя ребята в общем-то знают… Его речь становилась совсем невнятной и запутанной, к тому же Хейли то и дело отпивал из бутыли, хмелея всё сильнее. С каждым словом Софии было всё сложнее разобрать, что он имеет в виду, но она изо всех сил прислушивалась, чтобы при необходимости ответить, поддержать беседу… Чтобы ему понравиться. Точнее, не перестать нравиться. Сделав ещё один большой глоток, Хейли вытер рот рукавом и продолжил: — Так-то фамилии у меня нет… И не барон я вовсе. Отец мой — барон, а я так… — Он махнул рукой. — Одна надежда, что лорд Карпер за заслуги титул даст, но пока, видимо, что-то не нравится ему… Уж больно твой отец строптив оказался, может, присягни он его милости сразу, тот бы и меня похвалил за усердие, а теперь… Даже не знаю… Из всей этой пылкой речи София поняла одно: Эйкин — бастард. Незаконнорожденный сын барона Хейли, не имеющий права на фамилию, титул и наследство отца. Вот почему он говорит и ведёт себя не как дворянин, а как крестьянин или разбойник с большой дороги! По сути, простолюдином он и является. — Уж не знаю, зачем мой отец меня у матери забрал и в своём замке жить оставил, — словно прочитав её мысли, продолжил свои рассуждения Эйкин. — Мы же веру в Единого Бога приняли лет двести назад, видимо, какое-то навеянное Господом милосердие в нём и взыграло… А то ж ведь матушка покойная шлюхой была, прости, Господи… Эйкин положил правую руку на грудь и наклонил голову — это был священный жест единобожцев, но от него София видела его впервые. Она даже думала, что хейлинский бастард — просто по фамилии она его больше называть не могла, зная, что на эту фамилию он не имеет права, — вернулся в язычество, чтобы угодить Карперу, однако упоминаний шингстенских богов от него она тоже не слышала. Скорее всего, он не был глубоко верующим человеком, а Богу взмолился лишь сейчас, выпив вина и расчувствовавшись. — Зачем только было меня в замке оставлять, — рассказывал тем временем Эйкин, то и дело прикладываясь к бутылке и глядя то себе под ноги, то на балдахин кровати Софии, но точно не ей в лицо, — ума не приложу. Всё равно ничему особо меня не обучили, грамоту знаю плохо, драться — кое-как… Своим-то законным детям батюшка учителей нанимал! — презрительно ухмыльнулся он. — Рыцарем меня не сделали, никакого дела в жизни не дали, вот и маялся я — незнамо кто! То, что Эйкин плохо читает, София поняла давно; да и в штурме Даррендорфа он явно участия не принимал, явившись на готовенькое, не обагрив свой меч в крови и не получив ни единой раны. Но была ли его вина в том, что ему не дали должного образования, не обучили фехтованию, манерам, чтению и письму? Барон Хейли как будто пытался унизить родного сына, пусть и бастарда, позволив ему жить в замке рядом с собой, но постоянно напоминая, кто он такой на самом деле. Нет, только не это… Нельзя его жалеть! Да пусть у него хоть трижды несчастное детство, это не даёт Эйкину права быть таким мерзким, опасным, жестоким человеком, убийцей, насильником и шантажистом, коварным захватчиком и подхалимом язычника! София покачала головой, прогоняя из души остатки сочувствия. Видит Бог, это последнее, чего заслуживает хейлинский бастард. — Ещё и мачеха… Ой, простите, — с желчью в голосе поправил он сам себя, — баронесса Ядвига! Ненавидит меня, старая змея, а сама туда же — мечом размахивает, даром что баба! Хорошо хоть, что на эту войну не попёрлась, стерва проклятая… — Он отпил ещё вина, ненадолго замолчал. Вдруг бросил короткий взгляд в зеркало и, кажется, не очень остался доволен своим отражением. Оно и неудивительно: лицо его покраснело, глаза подёрнулись пеленой хмеля, лоб покрылся испариной… Эйкин то и дело проводил ладонью по волосам, пытаясь убрать их, но лишь сильнее взъерошивал. — Да и батюшка будто бы не при делах! Леди наша, её милость Элис, тоже умно поступила: сына с невесткой на войну отправила, словно бы это они всё и придумали. София навострила уши. Она и раньше догадывалась, что причина войны была вовсе не в дуэли, не в убийстве жены Карпера леди Кристиной. Вероятно, война планировалась давно, причём очень тщательно, чтобы нападение оказалось внезапным и сокрушительным. А теперь Эйкин подтвердил её умозрительные рассуждения: получается, Джонат был лишь марионеткой леди Элис, что управляла им, как опытный кукловод… Но зачем этой женщине объявлять Нолду войну? Какая была выгода, какой повод ей дали? Эйкин не позволил Софии развить эту мысль, продолжив жаловаться на жизнь. Вино закончилось, что его крайне расстроило, зато вниманием девушки он наслаждался… София сидела, выпрямившись, словно струна, и почти не шевелясь, лишь пальцы в волнении сжимали ткань ночной сорочки. У неё даже не было возможности накинуть сверху халат, так и приходилось сидеть в нижнем белье перед этим опасным мужчиной, что мечтал обладать Софией и теперь наверняка пришёл именно за этим. Похоже, сейчас он договорит, и… Господи, что же делать… — Хоть Хейли как будто и не участвуют в войне, — говорил бастард, вертя в руках бутыль, — я всё же кое-какой отряд для лорда Джоната собрал. Ребята толковые, сама видала, как ловко они ваш замок взяли, — громогласно расхохотался он. — Но без моего комд… кодав… командования, — еле выговорил Эйкин слишком сложное для его захмелевшего разума слово, — не справились бы, да и советы лорда Джоната нам пригодились… Хороший он всё-таки человек, лорд Джонат, — кивнул Эйкин. — Дал место пропащему бастарду, дал дело… Что ещё нужно мужчине, в конце концов? Баба да верный меч на поясе! Вот и начал переходить к тому, ради чего явился сюда… София так дрожала от страха, что у неё стучали зубы, она не чувствовала собственного тела и хотела просто исчезнуть… Да хоть под кровать спрятаться, лишь бы почувствовать себя в малейшей безопасности! Но нет, родной дом теперь стал для неё самым опасным местом в мире. Наконец Эйкин взглянул на неё. Его глаза были стеклянными, словно он уже уснул, но губы вновь изогнулись в тошнотворной усмешке. Он встал, и София сжалась, зажмурилась… Господи, пусть он будет настолько пьяным, что сейчас рухнет на пол и захрапит! Пусть он не сможет ничего сделать, не удовлетворит своих низменных желаний, не тронет её! Ещё никогда София не молилась так истово и отчаянно. Эйкин возвышался над ней несокрушимой громадой, а она была такой маленькой, беззащитной, слабой… Теперь свеча освещала его со спины, его лицо казалось тёмным, как у чудовища или призрака, и от этого было ещё страшнее. Хейлинский бастард потерял человеческий облик — впрочем, в глазах Софии он никогда не был человеком в полном смысле слова. Но теперь он окончательно превратился в жуткого монстра, способного на любую гнусность, на любую жестокость, лишь бы доказать свою власть, окончательно подавить волю и уничтожить тех, кого он захватил. Вдруг его пальцы коснулись её щеки, и София не выдержала — разрыдалась. Она каким-то чудом нашла в себе силы не закрыть лицо руками — Эйкину бы это точно не понравилось, — но слёзы контролировать не могла; её грудь сотрясалась от рыданий, всхлипы были громкими, отчаянными, как у новорождённого младенца, впервые вдохнувшего свежий воздух. — Хорошая ты девка, — пробормотал Эйкин, водя по щеке Софии кончиками пальцев. — Не реви, не трону я тебя. Ты куда умнее своего папаши. Книжки вон читаешь… — Он поднял с тумбочки книгу, которую София с таким трудом добыла из библиотеки, и ухмыльнулся. — Короче, радуешь ты меня. — Он чуть наклонился к ней, и девушка постаралась не отстраняться, не отшатываться, словно это стоило бы ей жизни. — Скромная, послушная… Выслушала вот, ни слова поперёк не сказала, не посмеялась над бедным ублюдком… После этих слов София осознала, какой болезненный удар невольно нанесла Эйкину в день их первой встречи, когда он, сидя в отцовском кресле в главном зале Даррендорфа, убеждал барона Волберта присягнуть Карперу. Она в сердцах назвала его ублюдком, сама того не ведая, напомнила о его происхождении… Получается, та пощёчина, по мнению Эйкина, конечно, была заслуженной. — Ходи к своему братцу без стражи, так и быть, — позволил вдруг тот. — А то я вижу, как они на тебя смотрят, и глотки им хочу перерезать. Не трогали они тебя хоть? Я ж за всеми не услежу… София усердно покачала головой. Если честно, она не замечала на себе похотливых взглядов шингстенских солдат; в основном они были равнодушны, изредка взирали с насмешкой, с осознанием собственного превосходства — когда ещё простой латник почувствует себя главнее баронессы? Но откровенное желание София видела лишь во взгляде Эйкина, хоть и не посмела сейчас упрекнуть его в этом. Он убрал руку и чуть попятился, едва не споткнулся о стул, выругался… Это заставило её слабо ухмыльнуться, но она быстро взяла себя в руки, вытерла слёзы и вновь приосанилась. — Спи, а то засиделись мы, — задумчивым голосом заметил Эйкин. — И никому не говори, что сегодня услышала, поняла? А то я тебя к стенке прижму и отдеру, — он выразился более грубо, но София предпочла пропустить это слово мимо ушей, — и заставлю твоего папашу и братца на это любоваться. Никому ни слова! — Конечно, ваша светлость! — пропищала София, которую затошнило от собственной жалкости. — Вот и умница, — расплылся в улыбке хейлинский бастард. Догоревшая свеча погасла. Комната резко погрузилась во тьму, и последним, что София услышала, был грохот захлопнутой двери. А потом девушка, кажется, попросту потеряла сознание от пережитого страха и проспала до рассвета без снов, погрузившись в холодное забытье.