Трофей

Время зимних праздников неумолимо приближается. Коллеги из отдела возбужденно жужжат, неустанно обсуждая, как собираются проводить целых полторы недели вне надоевшей работы. Первое Рождество и Новый Год со времени окончания войны обещают быть для них интересными. Их говор похож на гудение мощного генератора, находящегося под высоким напряжением. Хорошо, что я давно научился концентрировать внимание на действительно важных вещах. Ничто не мешает рабочему процессу. Я смотрю на даты в настенном календаре и понимаю, что даже захваченных с собой отчетов и файлов не хватит мне, чтобы заполнить делами свободные дни. Вероятно, стоит купить каких-нибудь журналов или книг - плазменный телевизор, установленный в гостиной, меня привлекает мало, тем более что актуальные новости я могу проверить с помощью ноутбука. В доме телевизор в мое отсутствие смотрит только Рей, и то я узнаю этот факт лишь из случайно услышанного разговора. А так по вечерам в квартире идеальная тишина. Слейн успевает искупать ребенка и прибраться до моего прихода. Мне нравится, что он не путается под ногами, но… Что «но» я и сам не могу понять. Все идет, как должно. Омеги одеты, обуты, сыты и находятся под моей протекцией. Я даже подал заявку на то, чтобы Рея поставили на учет в местной администрации. Он пойдет в школу с семи лет и сможет вырасти полноправным гражданином страны, пользуясь моей фамилией. Для отпрыска омеги, в чьих жилах течет вражеская кровь, это баснословное везение. Если призадуматься, то многие солдаты вернулись по домам, нахватав с собой живых трофеев. Предполагаю, что правительство посчитало это неплохим ходом для того, чтобы помочь военным скинуть скопившийся за долгие годы бойни стресс. Но у таких игрушек, конечно же, нет, и не может быть никаких прав. Хозяева вольны обращаться с ними, как пожелают, вплоть до уничтожения. Только это запрещено выносить на общий обзор, а на все остальное - воля служивших альф и мужчин-бет. В первый же вечер перед праздниками, отсчет которых начинается за три дня до Рождества, я возвращаюсь домой запоздно, проведя много времени в книжном магазине и пытаясь найти хоть что-то, что заняло бы мое внимание. Яркие обложки книг режут глаза. Детективы, романы, приключения, сборники красочных детских сказок - самые главные книжные стеллажи пестрят литературой, отказывающейся нести в себе хоть малейший намек на минувшую войну. Мир мечтает все забыть и начать жить дальше. Люди снуют между полок, выбирают календари, открытки и ленточки, блестящие пакеты и миловидные сувениры, подбирают родным и друзьям рождественские подарки. Я всегда считал подарки лишней тратой денег, но Юки в возмущении хватала меня за щеку и тыкала пальцем вглубь кулинарной книги, откуда на меня взирал воздушный торт, непременно обрамленный пышными сливками. И если на покупку похожего торта у нас не оставалось денег, то мы старались приготовить его сами. Конечно, потом кухню приходилось убирать мне, пока Юки устраивалась на диване, довольно поглаживая набитый живот. Я кручу в руках календарь с притаившимся на нем драконом, разлегшимся вдоль озера, поверх глади которого ползут витиеватые даты, но, в конце концов, возвращаю его на место и решаю просто купить конфет. Ребенку вряд ли нужен такой подарок, а Слейн и вовсе начнет искать подвох и снова придет ко мне в ночи, чтобы предложить мне то, что мне пока не требуется. По правде говоря, со шлюхами было куда приятнее. Они точно знали, как правильно двигать бедрами, чтобы не скидывать на меня лишнюю работу. В квартире темно, из-под двери спальни Слейна и Рея - ребенок пока что обитает вместе с ним, хотя я предлагал оборудовать в отдельной комнате детскую - льется полоска приглушенного света. Я скидываю обувь, прохожу на кухню, нахожу в буфете пригодное блюдо и ссыпаю на него конфеты. Невзрачные коричневые обертки с нарисованными на них орехами послушно ложатся невысокой горкой на хрустальное дно. Я оставляю конфеты посреди стола и, хотя меня не покидает стойкое ощущение, что я по-прежнему делаю что-то не так, ухожу в спальню, краем глаза замечая наличие пары грязных тарелок и кастрюль в раковине. Мне кажется это необычным, но поскольку это первый раз, когда Слейн допустил такую промашку, я склонен не поднимать на обсуждение этот вопрос. Во всяком случае, если посуда к утру исчезнет. Я не завожу будильник. Я еще не раздумывал, чем буду заниматься все полторы недели, помимо кое-какой взятой на дом работы, но решаю, что обмозгую это с утра, когда надо мной не будет довлеть странная атмосфера этого долгого дня. Словно весь мир столь глупо погряз в предпраздничной суете, и лишь я один сумел сохранить трезвый взгляд на творящийся вокруг хаос. И хотя я не завожу будильник, но просыпаюсь мгновенно из-за того, что кто-то скребется в мою дверь. За окнами еще темно, однако часы показывают утро. Снова бушует метель, морозными узорами облепливая стеклопакеты, и только скупой серебряный свет уличного фонаря пробивается сквозь зимний мрак. Я натягиваю джинсы, в которых привык ходить по редким выходным, и черный свитер поверх майки, в которой укладывался спать. За дверью спальни, теребя ладошками край ночной пижамы, стоит Рей. Мальчика трясет, я вижу это даже несмотря на полумрак холла. По заплаканным щекам катятся свежие слезы. Он явно боится на меня смотреть. Не имею представления, что Слейн сказал ему по поводу моего появления в их жизни и столь скорого переезда, и что случилось с его настоящим отцом, но омежка определенно никогда не проявлял ко мне излишнего любопытства. Что может только означать, что Слейн провел с ним серьезную беседу, и что ребенок великолепно его слушается. - К-Кайдзука-сан… Папа… - а еще, для своих скромных пяти лет он неплохо говорит, думаю я, прежде чем услышать и осознать конец фразы, - Папа не просыпается! То, что Слейн всегда встает рано, чтобы приготовить завтрак и успеть исчезнуть из поля моего зрения до того, как я встану на работу, я заметил давно. И то, что он всегда убирает за собой и ребенком, а вчера на кухне была оставлена невымытая посуда, тоже факт. Я прохожу вперед по холлу в сторону распахнутой двери в спальню, в которую не заглядывал еще ни разу с момента переезда. В квартире уже был необходимый минимум мебели, когда мне отдали от нее ключи и документы, а Слейн после нескольких перелетов и ночевок среди толпы внимательно разглядывающих его и ребенка солдат, едва держался на ногах, и я решил дать ему пространство и время, чтобы прийти в себя. В комнате, освещаемой торшером, очень тепло, и плотно задернуты шторы. Аккуратно сложенная детская одежда выглядывает с полок в приоткрытом шкафу. На столе в канцелярской подставке так же ровно расставлены немногочисленные карандаши и ручки. С открытого альбома для рисования ко мне тянется криво нарисованный цветок, немного похожий на розу, вот только разукрашен он синим цветом. Пара дешевых детских книг в тонкой обложке покоится поверх задвинутого в угол деревянного стула. У кровати расстелен недорогой детский коврик, с его зеленого фона улыбаются фиолетовые змейки и сиреневые летучие мыши, что кажется мне, по меньшей мере, глупым. Рей оббегает меня по дуге и нерешительно замирает у края постели, схватив руку Слейна в свои ладошки и уткнувшись в нее сопящим носом. Я подхожу к омеге ближе и безошибочно различаю учащенное хриплое дыхание. Волосы липнут к взмокшему лбу, укрытое одеялом тело терзает то ли сильный озноб, то ли еще слабые судороги. Слейн никак не реагирует на прикосновение к лицу. Но то, что он буквально горит, я понимаю сразу. Приходится найти на кухне домашнюю аптечку, которую я предусмотрительно собрал сразу после заселения. Отметки на выуженном оттуда градуснике меня не радуют. Совсем. В списке контактов на мобильном телефоне есть номер местного врача, вот только на дворе праздники, и Слейн отнюдь не числится полноправным гражданином страны. Если я хочу, чтобы омеге оказали помощь, мне придется выложить далеко немаленькую сумму наличных. Я смотрю на раскрасневшееся от слез лицо Рея, шепотом уговаривающего отца проснуться, и нажимаю кнопку вызова. Досадно то, что Слейн не обратился ко мне своевременно. Думаю, текущей ситуации можно было избежать, если побороть болезнь на ранних сроках. Он не захотел брать у меня лишних денег на лекарства? Или боялся, что придется расплачиваться постелью? Совершенно нелогичный и безрассудный поступок, если речь идет о собственной жизни. Врач обещает приехать в течение получаса. По его хмурому голосу я прихожу к выводу, что он не очень-то счастлив принять подобный вызов, однако отказать бывшему военному офицеру он не рискует. Рей выжидающе смотрит на меня глазами, полными слез. Я отправляю его умыть лицо, после чего посидеть на кухне, чтобы он не мешался под ногами у врача. Ребенок заметно не хочет отходить от Слейна, долго мнется у его бока, но похоже, что усталость и волнение пересиливают, и он послушно идет следом за мной в ванную и на кухню, где усаживается на стул, складывает руки на коленях и совсем поникает под моим пристальным взглядом. Когда из прихожей раздается дверной звонок, я оставляю омежку в компании кружки чая, к которой он едва притрагивается. Врачом оказывается пожилой, но крепкий на вид бета в очках-половинках и сединой на висках. Он надменно молчит, пока следует за мной в спальню, но черты его лица неожиданно разглаживаются, как только он переступает ее порог. Я наблюдаю за его уверенными движениями, пока он обследует омегу. Как я и предполагаю, внутримышечной инъекции жаропонижающего не избежать. Врач делает укол, достает из небольшой сумки ручку и листок бумаги и, наконец, подает голос. - Я выпишу антибиотики. По городу гуляет грипп, не советую его запускать, это чревато осложнениями, вплоть до пневмонии. Хорошо, что вы вызвали меня. С омегой все хорошо, сейчас главное сбить температуру до приемлемой. Следите за тем, чтобы он принимал лекарства и ни в коем случае не перенапрягался. Обеспечьте ему постельный режим. Если вдруг состояние ухудшится, не стесняйтесь вызвать меня снова. Я знаю неплохих людей в частной клинике неподалеку, они принимают любых пациентов за разумную плату, - бета делает заметный акцент на слове «любых», оглядываясь на меня через плечо. Я молча забираю у врача исписанный четким почерком листок. В армии я привык иметь дело с уверенными людьми. Не удивлюсь, если бета когда-то служил или был военным медиком. Слишком статная у него осанка. На выходе я подхватываю с тумбы кошелек, намереваясь отсчитать оговоренную еще по телефону сумму, но врач внезапно останавливает меня, твердо взмахнув ладонью. - Не стоит. К сожалению, в последнее время мне нечасто доводилось увидеть порядочное отношение к омегам в случаях, подобных вашему. Если хотите, считайте мою прихоть подарком к Рождеству. Счастливых вам и вашей семье праздников, Кайдзука-сан. Дверь за бетой закрывается с легким хлопком, оставляя меня стоять в тишине. Я совершенно не понимаю причины такого нелогичного поступка врача, но я подумаю об этом позже. А пока что я заглядываю к Слейну, отмечая, что его дыхание уже немного выровнялось, и убираю список медикаментов в карман. Кажется, на соседней улице была круглосуточная аптека. Не вижу смысла откладывать поход туда. Однако когда я захожу на кухню, то обнаруживаю, что Рей уснул прямо за столом. На его щеке от лежания на твердой поверхности расплывается красное пятно, растрепанная светлая макушка едва не задевает остывшую чашку. Я помню, что в детстве часто засыпал над раскрытыми книгами. Юки была старше меня всего лишь на пару лет, и ей никогда не хватало сил, чтобы донести меня до кровати. Сестре постоянно приходилось тормошить меня за плечо и будить, сетуя на то, какой я тяжелый. В противовес воспоминаниям, когда я поднимаю омежку на руки, мне кажется, что он не весит ни грамма. Вероятно, почувствовав во сне близость другого человека, Рей принимает меня за отца, потому что его лохматая макушка устраивается на моем плече, а ладошка цепляется за складку свитера. Я недолго размышляю, куда его отнести. В гостиной прохладно, возвращать его в спальню к Слейну нежелательно, хотя и так высока вероятность того, что он уже успел подхватить болезнь. Я опускаю ребенка на свою постель, укрываю одеялом и, облачившись в пальто, выхожу из дома. Снег забирается за шиворот, пальцы мерзнут даже в карманах, но небо потихоньку светлеет. В окнах соседских домов зажигается свет. С течением времени район все больше оживает, хотя многие квартиры до сих пор пустуют в ожидании хозяев. В аптеке рассеянный омега за кассой сонно зевает, долго отсчитывая сдачу. Я не тороплюсь вернуться домой, останавливаюсь на углу парка и какое-то время наблюдаю, как рослый альфа пытается что-то втолковать крупной овчарке, преданно и восторженно взирающей на него, склонив морду набок. Очевидно, что альфа задался целью научить собаку гоняться за специальной тарелкой, но гораздо больше купленной тарелки собаку интересует брызжущий слюной хозяин. Поведение и альфы и пса настолько нелепо, что держит мое внимание целых двадцать минут. Когда я распахиваю входную дверь квартиры, Слейн, едва стоя на ногах, налетает на меня с остервенением, которому могли бы позавидовать многие раненые бойцы. У него слипаются глаза и подкашиваются ноги, вместо слов вырываются хрипы, пальцам еле удается ухватиться за ворот моего пальто. Но на дне воспаленных бирюзовых глаз упрямо плещется ярость, разбавленная разгорающейся паникой. - Где? Где мой ребенок? - хрипит омега, хватая меня за прядки волос в слабой попытке причинить мне боль. - Что ты сделал с ним? Я не вижу смысла скрывать правду, поэтому спокойно отвечаю: - Спит. В моей комнате, - и ловлю блеск непонимания в чужом взгляде. Впрочем, в тот же момент Слейн отстраняется, чтобы проковылять вперед по холлу, спотыкаясь и отчаянно держась за стену и попадающиеся по пути предметы мебели. Я остаюсь на месте и смотрю издалека, как светлеет его лицо, когда он находит подтверждение моим словам. А потом он резко оседает на пол, и любая его попытка встать заранее обречена на провал. По-видимому, все последние силы омеги ушли на то, чтобы встретить меня на пороге. Мне приходится перекинуть его руку через свое плечо и помочь добраться обратно до спальни. Не оставлять же его и дальше лежать в холле? Тем более что ребенок может проснуться в любую минуту и испугаться, что только повлечет за собой лишние проблемы. Усадив Слейна на кровать, я пододвигаю стул из угла комнаты и оставляю пакет с медикаментами поверх лежащих на нем книг, демонстративно кладу сверху рецепт врача. Чуть позже я даже приношу ему графин с водой. Ведь чем скорее омега выздоровеет, тем скорее мы сможем вернуться к уже устоявшемуся ритму жизни. Ближе к вечеру просыпается Рей. Сидя в кабинете и корпя над бумагами, я слышу, как топот ног вихрем проносится по холлу. Рей долго плачет, но тихий шепот Слейна в конце концов убаюкивает его. Праздники тянутся, но я вынужден готовить на троих, что помогает неплохо скоротать время. Слейн послушно принимает таблетки и много спит. Стыдливо отводит глаза, когда наши взгляды пересекаются в те минуты, что я помогаю Рею принести ему поднос с едой. Скорее всего, его гложут мысли о том, что будет после его выздоровления. Я ничего от него пока что не требую, но полторы недели чужой заботы - совсем не то, что он может оставить неоплаченным. Просто он такой. В эти дни Рей, лишенный части контроля со стороны родителя, немного смелеет. Ему хватает храбрости кушать вместе со мной за одним столом на кухне, после обеда включать на полную громкость в гостиной мультфильмы, и иногда даже заглядывать без спросу ко мне в кабинет. Я уже устал поднимать взгляд от ноутбука, когда его горящее любопытством лицо показывается в проеме двери. Я слышу, как Слейн по вечерам ругает его, давя нагрянувший кашель, и, когда мы с омежкой временами сталкиваемся перед сном около ванной, у него все еще обиженно надуты щеки. В последний выходной день я устраиваюсь на диване в гостиной, глядя на наручные часы и буквально отсчитывая часы и минуты до того заветного момента, когда можно будет лечь спать, после чего подняться спозаранку и отправиться на работу. Мое уединение прерывает все тот же Рей. Ворвавшись в гостиную, мальчик возбужденно пыхтит и упрямо тянет за собой Слейна. На лице омеги читаются тревога и растерянность. - Я-я прошу прощения за… беспокойство… - невнятно выдавливает из себя Слейн, опуская ладони на плечи Рея, который гордо раздувает ноздри, что-то сжимая в руках. - Кайдзука-сан! - внезапно звонко говорит омежка, его щеки заливает румянец, и он, немного заикаясь, протягивает сжатые ладони вперед. - Это вам. С-спасибо, что помогли папе. Не выдержав собственного смущения, ребенок пулей вылетает из гостиной, как только я забираю из его рук неожиданный подарок. Слейн исчезает вслед за сыном, нервно оглядываясь на меня через плечо. А я еще долго пытаюсь понять, что держу в своих пальцах. Пока взгляд не падает на окно, к которому прилипают тысячи миниатюрных копий моего абсурдного подарка. Я бездумно поднимаюсь на ноги, зачем-то возвращаюсь в свою комнату и надолго замираю у окна. Эта коряво вырезанная, неловко склеенная, плохо раскрашенная оранжевая снежинка выглядит совершенно некстати посреди моей безликой спальни, в которой каждая вещь знает свое место, в которой кровать заправлена так, что на одеяле нет ни единой морщинки, в которой право на легкий беспорядок имеют разве что еще не разобранные рабочие листы. Но я оставляю ее сиять на подоконнике и застываю посреди пустоты, внезапно не понимая, что делать дальше. Сесть за ноутбук? Лечь подремать? Проверить выполненную работу? Тщетно. Я не могу отвести взгляд.