Трофей

Я в последний раз проталкиваюсь между ягодиц омеги и замираю, чувствуя, как медленно набухает узел, продлевая ослепительную волну оргазма, охватывающего тело. Слейн упирается локтями в постель, тяжело дыша. На его спине выступает холодный пот, и, хотя он прячет от меня лицо, я знаю, что у него вдоволь искусаны губы. Но за долгую ночь секса он ни разу не жалуется и не просит передышки, а ведь сцепки длятся до получаса, в течение которого невозбужденный омега способен испытывать серьезную боль. Я устраиваю нас на боку, придерживая Слейна за бедра, и осторожно подтягиваю одеяло. Все же на дворе еще морозный февраль, и сквозняки то и дело бродят по дому. Рей чихает уже третью неделю подряд, балансируя на самой грани, однако упрямо отказывается сдаваться простуде. По вечерам Слейн все чаще мелькает на кухне в поисках купленной банки с медом и едва заметно теряется, когда видит меня устроившимся с ноутбуком за столом. Я и сам не до конца понимаю, зачем организую наблюдательный пост рядом с холодильником, в то время как удобно обставленный кабинет находится в моем полном распоряжении. С губ Слейна рвется судорожным выдохом сдерживаемый болезненный стон. У омеги больше нет сил даже чтобы оттолкнуть мои ладони, когда я начинаю успокаивающе поглаживать его напряженный живот и дрожащие бедра. Пятая сцепка за ночь. Этого можно было избежать и обойтись одним-двумя разами, если бы я вовремя принял подавители, чего доселе никогда не забывал сделать, когда приближался период гона. Но я слишком поздно заметил свою оплошность. Хорошо хоть додумался приобрести специальные презервативы по дороге домой. Да и, если не ошибаюсь, в состав смазки должно входить легкое обезболивающее. Надо будет почитать рецепт. Кроме прерывистого дыхания Слейна и шороха постельного белья, в спальне абсолютная тишина. В этот раз я не оставляю ночник включенным, потому что не могу забыть про свой промах. Вероятно, поэтому я замечаю, что лицо омеги влажное от слез, только когда тянусь поправить рукой ускользающую подушку и случайно задеваю его щеку. Я понимаю, что он ощущает боль, но неужели настолько сильную? Сцепка кончается. Я с облегчением чувствую, что организм удовлетворен достаточно, чтобы больше не мучить меня практически неподконтрольным возбуждением. Я избавляюсь от презерватива и ухожу в душ, давая время омеге собраться с силами и покинуть мою спальню. Я даже успеваю заглянуть на кухню и утолить жажду стаканом воды. Я никак не могу ожидать того, что когда вернусь в комнату, то обнаружу, что Слейн не сдвинулся с постели ни на сантиметр. Он спит, подтянув колени к груди и закутавшись в одеяло, словно в кокон, как это любит делать Рей, когда временами засыпает в гостиной, если мультфильм оказывается слишком скучным. Конечно, не думаю, что омега желает встретить вместе со мной утро в одной постели, но нести его, пропахшего сексом и мною, в спальню к ребенку нельзя, а будить его мне кажется неуместным, так как я сам виноват в том, что довел его до такого состояния усталости. Самым логичным выходом было бы заночевать в гостиной, но я с удивлением отмечаю, что, вместо того чтобы ретироваться из комнаты, я укладываюсь на постель, осторожно подтягивая край одеяла, чтобы укрыться. Мне не спится. Вернее, нет, не так. Разум отказывается окончательно покориться сну, но я поддаюсь дремоте, вспоминая и прокручивая в голове беспокоящие меня рабочие моменты. В таком состоянии, когда совершенно ничто не отвлекает меня от мыслей, я способен найти множество удачных решений на кажущиеся невыполнимыми задачи. Например, к вопросу об установке дополнительных трансмиттеров на оборонных спутниках… Из клубка точных расчетов и воображаемых схем меня выдергивает рывком. Я не знаю, какие сны видит Слейн и что заставляет его перебраться ко мне так близко, что прядки волос щекочут меня по подбородку, а равномерное дыхание вдруг обжигает ключицу, но мысли поспешно разбегаются подобно крысам, бегущим с тонущего корабля. У Слейна холодные ноги, временами он вздрагивает, и тогда придвигается еще ближе, словно ищет защиты - у кого-то, кого, должно быть, видит во сне. Я никогда, ни с кем не делил постель. Шлюхи уходили, забирая деньги. Задерживаться в городах и поселках, на которые сбрасывали «чайки», не было ни желания, ни смысла, да и редко когда я добирался до кровати, чаще все происходило на пороге. На ум приходят только смутные воспоминания о тех давних моментах, когда посреди ночи Юки подкрадывалась к моей постели, чтобы погладить меня по волосам и какое-то время посидеть рядом, думая, что осталась незамеченной. Я не понимаю, куда мне девать собственную руку. Оставить ее лежать на боку? Попробовать обнять выглядывающее из-под одеяла плечо? Вряд ли Слейн на самом деле хочет этой неожиданной близости. Готов поспорить, он шарахнется прочь, едва откроет глаза. В нос невольно забивается его приятный запах - мне кажется, что Слейн пахнет летом, полевой травой и мокрой послегрозовой листвой и еще немного - сочными спелыми яблоками, которыми Юки имела привычку пичкать меня под конец августа месяца. Я читал, что у каждого омеги свой особенный аромат, и что альфы воспринимают этот аромат по-своему, но в действительности это первый раз, когда я вообще обращаю внимание на то, как пахнет омега. Так и не решив, куда мне положить руку, наверно, я проваливаюсь в сон, так как прихожу в себя уже когда за окном рассвело. Хорошо, что сегодня выходной - тело сковывает непривычная истома. Скорее всего, это результат ночной активности, потому что за годы войны я привык к резкому пробуждению, при котором мозг возобновляет умственную деятельность мгновенно, а тело слушается без единого противоречия, даже если ноют после долгой нагрузки мышцы. Но сейчас мне хочется потянуться, однако что-то явно мешает мне сделать это свободно. Подушечки чужих пальцев невесомо касаются груди, кончик носа зарывается во впадинку над ключицей, губы Слейна приоткрываются, чтобы пропустить сонное мычание. Теплое колено задевает мое бедро. Кажется, что за ночь Слейн как следует согрелся. Я внимательно наблюдаю за тем, как дрожат его ресницы, пока веки ползут вверх. Он непонимающе смотрит на свои ладони, лежащие на моей груди, и растерянно моргает. Раз, два. Зато потом все происходит так быстро, что из разыгрывающейся сцены впору было бы снять комедийную постановку. Я не ошибаюсь в том, что Слейн отшатывается от меня так резко, насколько это вообще возможно. Вот только он определенно не берет в учет ширину моей постели, в результате с громким вскриком оказывается на полу, умудрившись утянуть за собой одеяло и оставив меня лежать посреди постели абсолютно голым. Приземлившись на пол, он шипит, хватается за поясницу, сперва ползком, а потом на слабых ногах устремляется навстречу выходу из комнаты, забыв про оставленный на полу халат. Две минуты спустя омега возвращается, не вполне удачно пряча за взъерошенной челкой алеющее лицо, чтобы обменять одеяло на халат. Смотреть на меня он отказывается - по всей видимости, моя нагота продолжает его смущать. Я не улыбаюсь. Я давно уже разучился улыбаться, но мне внезапно совсем не хочется думать о взятой на дом работе. Пока Слейн возится в душе, я одеваюсь и выхожу на кухню, чтобы приготовить легкий завтрак. С момента выздоровления Слейн не дает мне такого шанса, даже в мои редкие выходные встает спозаранку, чтобы подготовить еду к моему подъему. Предполагаю, что его все еще волнуют потраченные на лечение деньги. Пока яичница с беконом скворчит на сковородке, на кухне появляется Рей в сползающей с плеча пижаме, вежливо желает мне доброго утра и усаживается за стол, поворачивая любопытный нос в сторону плиты. На его лбу спустя две минуты пролегает хмурая складка. Он явно о чем-то серьезно размышляет, пока я расставляю тарелки на столе и роюсь в сушилке в поисках столовых приборов. Растрепанное личико внезапно осеняет догадка. Улыбаясь, Рей принимается болтать ногами, раскачиваясь на стуле, и совершенно невинно, как и положено всем детям, заявляет: - От Кайдзуки-сан пахнет папой. У вас любовь? Из проема двери доносится звон разбитой чашки. На лице подоспевшего Слейна смесь бледности вперемешку с ярким маковым цветом. Впрочем, на этот раз осколки чашки становятся его спасением, потому что это любимая чашка Рея, и мальчик тут же забывает про озвученный вопрос. Заикаясь и осторожно собирая отколовшиеся куски, Слейн обещает купить сыну новую кружку с его любимым мультяшным героем. Я на секунду ловлю обвиняющий взгляд омеги, но Слейн тут же отворачивается, словно резко вспоминает, где находится. В том, что Рей почувствовал на мне запах отца, нет загадки, ведь Слейн сам прижимался ко мне остаток ночи. Пожалуй, это снова моя ошибка, но как я мог предусмотреть ее, если еще никогда не спал ни с кем в одной постели. Выключив огонь под сковородой, я направляюсь в душ, чтобы у ребенка не было шанса повторить свой каверзный вопрос. Насколько я знаю, под любовью между взрослыми особями обычно понимают симбиотическую привязанность, которая может включать или не включать в себя физическое влечение. Но это слишком сложная терминология для детского ума, к тому же в нашем со Слейном случае никакой речи о привязанности идти не может. Вставая под душ, я гоню от себя ненужные мысли. Дни, наполненные работой, проходят серо и неторопливо. Временами я получаю сообщения от бывших сослуживцев, приглашения на встречи и посиделки, но меня это не интересует. Зима, наконец, заканчивается, разрешая весне наводнить дороги глубокими лужами. В один из заурядных четвергов я расстегиваю тонкий кожаный ремешок на связке с ключами и продеваю в него пустующий центр оранжевой снежинки, которую по-прежнему часто держу в руках. Я отцепляю подвесной ароматизатор от зеркала заднего вида в салоне машины и вешаю на его место подарок Рея. В моем поступке совершенно нет логики, но что-то внутри меня успокаивается, с тех пор как оранжевая снежинка начинает ежедневно сопровождать меня на работу. В конце апреля, после сдачи большого проекта, рабочий график на неопределенный срок сокращают на несколько часов, поэтому, аккуратно паркуя машину у подъезда, я часто встречаю Слейна, возвращающегося с ребенком с дневной прогулки в парке. Он всегда дожидается меня у двери и пропускает вперед, вероятно, считая бегство трусливым ходом. Как-то раз он замечает наличие снежинки, украшающей салон машины, и тогда наши взгляды пересекаются на такой долгий промежуток времени, что Рею приходится потянуть отца за руку, чтобы он обратил на него внимание. В начале июля жара внезапно накрывает город, и я рад предусмотрительно установленным в квартире кондиционерам, чего нельзя сказать о научном комплексе, где проходят мои будни. После долгого сидения в душном офисе с рубашки можно выжимать пот, приходится брать с собой запасную одежду. Жара очевидно доводит до безумия даже самых стойких людей. На мой телефон постоянно поступают звонки от Калма, настырно зазывающего наш бывший отряд собраться на попойку. В том, что множество знакомых осели в том же городе, что и я, я не нахожу ничего удивительного - многие военные лишились семей и дома еще в самом начале войны, поэтому при заполнении заявления на предоставление им жилой площади за заслуги мало кто указывал старый адрес. Большинство, пожимая плечами, ставило прочерки. В субботу перед выходным днем новый старшина, ответственный за разработку проекта компактных охранных систем для передвижных баз, задерживает весь персонал в конференц-зале допоздна ради выяснения сущих мелочей, которые, по моему мнению, на данном этапе проекта не знать - просто безответственно, даже если ты не ожидал столь скорого назначения на новую должность. Коллеги стонут, дружным строем вываливаясь из зала, когда за окнами уже темно. Кажется, мне придется отказаться от планов заглянуть в торговый комплекс, чтобы купить Слейну мобильный телефон. Неделю назад в доме неподалеку произошел пожар, и мысль о том, что Слейн не сможет связаться со мной в экстренном случае с тех пор прочно засела в сознании. Шоссе в столь поздний час пустует. Свет мощных фар выхватывает кривящиеся стволы деревьев. Безлунное черное небо стелется на дорогу впереди. У подъезда дома припаркована чужая машина, правый бок которой безжалостно разбит. Непривычное беспокойство подгоняет меня выудить из кейса ключи и быстро подняться по лестнице. Я ни разу не видел, чтобы к соседям приезжал кто-либо в гости на машине, тем более настолько неблаговидной. Конечно, остается вероятность, что к омеге, обитающему на третьем этаже, пожаловал потерянный муж, или он решил начать новую жизнь и нашел себе любовника, но… увидев дверь собственной квартиры приоткрытой, я бесшумно опускаю кейс у стены. В голове становится пусто. Взгляд быстро и сосредоточенно выхватывает залитый электрическим светом холл, запертую спальню омеги, по двери которой с той стороны остервенело молотят детские кулачки. Я прохожу мимо - если Рею хватает силы так истязать дверь, значит, он в порядке, разберусь с ним позже. Я полностью спокоен, сердце замедляет свой ритм. Война многому учит. Однако та сцена, что предстает передо мной на кухне, почти лишает меня хладнокровия. Посреди пустого пространства между холодильником и столом я внезапно обнаруживаю Калма с разбитым лицом. На Слейне порвана футболка, босые ступни елозят по полу, ногти отчаянно впиваются в руки, что обхватывают его за шею. Но с приоткрытых губ по подбородку уже течет слюна, и глаза Слейна вот-вот закатятся. - Ааа, кэп, не знал, что он у вас такой строптивый, - пьяно смеется Калм, восседая на бедрах моего омеги и даже не думая разжать хватку. - Думал, присуну разок, пока вас жду, поймал его, а он как выбросит вперед кулак. Был бы я гражданским, отправился бы в нокаут, но, ничего, и не таких заваливали, верно? Мне хватает двух секунд, чтобы поймать альфу в захват, приложить лицом о край стола и отправить в упомянутый нокаут. Это легко, он не ждет нападения. Но я все равно не жалею силы. Проникновение на чужую территорию и посягательство на чужое имущество после войны караются строго, и пьяный угар не сможет послужить достаточным оправданием. Как минимум, Калму грозит высылка на другой конец страны и много лет исправительных работ. За время военных действий пострадали многие города, и теперь строительство не стихает ни на минуту. Во всяком случае, набирая номер местных правоохранительных органов, я уверен в том, что мы с альфой больше никогда не пересечемся. Если бы я знал, что так выйдет, то не стал бы спасать ему жизнь давным-давно на поле боя, но тогда Калм с успехом зарекомендовал себя, как блестящий техник, и я пришел к выводу, что терять столь полезную боевую единицу просто-напросто неразумно. Перебравшись ползком в противоположную часть кухни, Слейн безостановочно кашляет на полу. Я бы предпочел остаться с ним и проверить последствия асфиксии, но первым делом мне следует успокоить ребенка. Рей сидит на своем детском коврике, обнимая колени руками и уткнувшись в них носом. Звук открываемой двери пугает его, но при виде меня он бросается вперед и цепляется ладошками за мои брюки, безуспешно пытаясь что-то рассказать. Голос его не слушается. Я осторожно усаживаю омежку на постель, объясняю, что со Слейном все в порядке и обещаю привести его через несколько минут. Размазывая слезы по щекам, Рей соглашается дождаться нас в спальне. Видимо, из-за пережитого стресса у него дрожат колени. Я накидываю на его плечи сложенный в изголовье кровати плед и тороплюсь вернуться на кухню. Даже тяжело дыша, Слейн раз за разом отталкивает мои ладони, несмотря на то, что его сильно трясет. Я всего лишь хочу взглянуть на его шею, на которой вскоре, наверняка, растекутся темным маревом отпечатки чужих рук, но, он, хрипя, с такой злостью отбивается от моих прикосновений, как будто это я напал на него, а не Калм. В конце концов, я не выдерживаю, решаю применить силу, но в тот момент, когда я касаюсь его плеч, с горла Слейна вдруг рвется стон, и он вжимается в меня так, что мне самому нечем дышать. Омега впивается пальцами в мою прилипшую к спине рубашку, прячет нос в сгибе моего плеча и пытается сдержать поток слез. Я чувствую, как сильно бьется его сердце под тканью разорванной футболки. Я никогда никого не обнимал, кроме Юки. Если на войне мне требовалось успокоить кого-то, я бил людей по щекам, в крайнем случае, вызывал медика, чтобы вколоть успокоительное, но сейчас я не могу позволить себе ни того, ни другого. Будто зачарованный, я смотрю, как собственные руки смыкаются за спиной омеги. - Пожалуйста, прости, прости. Я не смог, я не мог. Только не снова, - еле разборчиво шепчет Слейн, снова и снова сминая мою рубашку, пока я держу его в объятиях. Он успокаивается не сразу, но стоит только жалобному и громкому «папа?» ворваться в полумрак кухни, как Слейн берет себя в руки, и уже минуту спустя, опираясь на мое плечо, добирается до спальни, передавая эстафету слез испуганному сыну. Уже позже, когда даны все показания, когда едва очнувшегося и не соображающего Калма наконец-то уводят прочь, когда закрывается за полицейскими входная дверь, а Рей устало засыпает, зарывшись с головой в одеяло, Слейн, придерживаясь руками за стену, находит меня в кабинете. - Я прошу прощения за своевольные действия. Мне не следовало отказывать вашему другу. Тогда ничего этого не случилось бы. - Что ты имеешь в виду? - я совершенно не понимаю того, что Слейн хочет сказать. Он защищал себя, и это полностью логично. Омега делает долгую паузу, теребит край шарфа, которым он прикрыл шею после ухода властей, чтобы лишний раз не пугать Рея. Думаю, ему придется не снимать шарф еще несколько дней. - Вы много сделали для моего сына. Гораздо больше того, на что я смел надеяться. Я не имел права доставлять вам столько проблем. Поэтому я прошу прощения за сегодняшний вечер. Этого больше не повторится, - Слейн набирает в легкие воздуха и отвешивает мне глубокий поклон. - Прошу, позвольте остаться рядом с сыном, пока он не станет самостоятельным. Это все, чего я прошу. Когда я стану ненужным, вы можете избавиться от меня так, как вам будет угодно. Слейн не дожидается моего ответа. Вероятно, считает себя не вправе требовать с меня что-то, а, может, просто не хочет услышать то, чего так отчаянно боится. Но даже если бы он потребовал от меня этот ответ, я все равно был бы вынужден промолчать. У меня нет для него ответа. Ненужный? А что значит быть нужным? Когда-то давно я был нужен Юки, но в случае с сестрой все понятно и просто - нас с младенчества связывало кровное родство. Слейн, да, Слейн нужен сыну - ведь кому как не родному отцу учить детеныша жизни? А я… полагаю, я был нужен во время войны, а сейчас…? Я долго смотрю на себя в зеркало и зачем-то приглаживаю непослушные прядки волос на затылке, на автомате принимаю душ, ложусь спать и утром так же на автомате встаю. Снаружи шелестит долгожданный дождь, прогоняя застоявшуюся жару. Я распахиваю окно, вдыхаю в себя свежий воздух, но в голове по-прежнему бьется только одно слово. «Ненужный».