Трофей

- Мне нравится запах Кайдзуки-сан! - слышу я приглушенный голос Рея, летящий с кухни. Я замираю посреди холла, скинув один ботинок и позволив осеннему пальто сползти с плеч. Снаружи ливень хлещет такой стеной, что я умудряюсь вымокнуть за то малое расстояние, что разделяет припаркованную машину и подъезд, и теперь с мокрых волос на лицо стекают капли холодной воды. - Ммм, и чем же он пахнет? - рассеянно отзывается Слейн, явно гремя посудой в раковине. Я аккуратно вешаю пальто на положенное место рядом с ярко-красной детской курткой, зачем-то поправляю смятый капюшон, на краю которого взгляд выхватывает притаившееся грязное пятно. Избавившись от второго ботинка, я оттягиваю рукав свитера и смотрю на наручные часы, понимая, что вернулся на час раньше, чем планировал. - Апельсинами! - гордо заявляет ребенок, словно совершил некое научное открытие, а я ловлю свое отражение в зеркале. Никогда не задумывался над тем, как омеги воспринимают мой запах. Юки, как и все женщины, была бетой, а у них в силу природы обоняние развито не столь остро. Бетам отродясь чужды заморочки альф и омег с запахами, хотя сестра все равно любила зарываться носом в мою макушку, когда я вылезал из ванной, и забавно шмыгать носом. - Ты сам как апельсин, - фыркает Слейн. Звук льющейся с крана воды стихает. - Ну-ка быстро доедай макароны и марш в кровать. Я тихо прохожу в кабинет, не желая мешать омегам спокойно закончить ужин. Слейн всегда подгоняет сына, едва только замечает меня на пороге, хотя я никогда не прошу их освободить кухню. Рея мое присутствие смущает редко, но я предпочитаю не беспокоить Слейна после того, что случилось в июле. Хотя синяки с его шеи давно сошли, он до сих пор нервно озирается каждый раз, когда выходит в холл. Я знаю. Я следил. Я не знаток психологии, но мне кажется, что то решительное заявление омеги, определенно стоившее ему немало моральных сил, не стопроцентная правда, хотя бы потому, что его психика не выдержит, если сейчас его принудить лечь в постель с неизвестным альфой. Конечно, нет никакого смысла заставлять его это делать, но меня интересует, не распространяется ли эта простая истина и на меня. Хорошо, что следующий период гона еще не скоро. Забыв о том, что перед сном мне тоже стоит поесть, я устраиваюсь в кабинете с ноутбуком, успешно прогоняя все мысли работой. К началу осени в отдел скидывают так много проектов, что мне всегда есть чем себя занять. В научном центре я считаюсь одним из лучших работников. Хотя сместить меня при желании сможет любое лицо из верхушки. Не думаю, что протекция Хаккинена продлится дольше, чем несколько лет. Стоит только ему отойти от дел, как новое начальство начнет активно пропихивать в отдел своих людей. Впрочем, к тому моменту я успею скопить достаточную сумму, чтобы не нуждаться в деньгах. На зарплату мне грех жаловаться. Спустя какое-то время за дверью раздается подозрительный шум. Я отрываюсь от монитора, встаю и выглядываю в холл. После эксцесса с Калмом, который обманом выпытал мой адрес у более адекватного сослуживца, я предпочитаю не рисковать. Рей уже должен видеть десятый сон, а Слейн не имеет привычки бессмысленно шуметь. Лучше проверить. Я замечаю Слейна только потому, что из-за угла тумбы выглядывает пояс все того же невзрачного халата. Он сидит, прижавшись к стене, подтягивая к груди ноги, сквозь его сжатые зубы вырывается учащенное дыхание. Дрожащие руки судорожно приглаживают налипшие на лоб прядки волос. На секунду мне кажется, что ему плохо, но когда я подхожу ближе, необычный запах омеги тут же тревожит нос усилившимся ароматом. Без сомнений, у него течка. - Подавители? - как бы мне ни хотелось порадовать вмиг заинтересовавшуюся часть тела, я помогаю Слейну подняться на ноги и дойти до моей спальни. В холле слишком прохладно, отопление включат только в конце октября. Неразумно было бы повторить прошлогодний случай с болезнью. - Я… я забыл, - это первый раз, когда я слышу такое презрение к себе в его голосе. - Забыл купить. Слейн жмется ко мне бедрами, пока я усаживаю его на кровать, и это настолько на него не похоже, что я заставляю себя сделать шаг назад и встречаюсь взглядом с растерянными бирюзовыми глазами. Его тело впервые жаждет меня. Я еще не спал с течными омегами, но слышал, что для альфы это невообразимое удовольствие. Сгорая в пылу возбуждения, омега становится послушным и покорным и как никогда раскрепощенным. Я смогу сделать с ним все, что захочу, и он не станет сопротивляться, наоборот - мольбы не останавливаться и продолжать не стихнут, пока не наступит утро. Не могу отрицать, что эта мысль будоражит меня еще сильнее. Горячая волна скользит по телу, концентрируясь в паху. Ворот свитера душит, жужжащий рой неожиданных вопросов сбивает дыхание. Интересно, он произнесет мое имя? Будет стонать вслух? Сожмет мои бедра коленями? Сколько раз он кончит, если я прикоснусь к нему? Я внезапно хочу проследить пальцами линии его бледных шрамов, зарыться ладонью в вихры его солнечных волос, прикоснуться губами к его шее, которую так долго уродовали отметки чужих рук. Потому что… потому что я просто хочу? Я ведь еще никогда так не делал. …Сейчас я пахну для него апельсинами? Я делаю шаг вперед, но страх в глазах Слейна, прорывающийся сквозь завесу похоти, отрезвляет меня, и я с трудом выныриваю из неведомой заверти, что сумела поглотить мой разум за считанные секунды. Я забыл. Я ненужный. Я не нужен ему. Это всего лишь природа, инстинкты. Я вылетаю из дома, будто за мной гонится вражеский батальон, даже не сообразив взять с собой зонт. Омега за кассой в аптеке укоризненно смотрит, как с расстегнутого пальто на мозаичный пол стекают ручьи воды, а я потерянно кладу ему на стойку увесистую упаковку таблеток-подавителей. Хоть я и не спал с течными омегами, мне и раньше доводилось чувствовать их аромат. Я не помню, чтобы мой разум так застилало. Что со мной? Когда я возвращаюсь, Слейн, все еще облаченный в смятый халат, елозит бедрами по постели, не сдерживая протяжных стонов, но я растворяю рекомендованную на такой случай дозу таблеток в стакане воды и кое-как заставляю его опустошить стакан до дна. А потом запираюсь в кабинете. Если верить рецепту, омегу сморит через десять-пятнадцать минут, и он благополучно проспит до утра. Я пытаюсь снова сосредоточиться на работе, но тщетно. Жар из бедер уходит только через пару часов. Засыпаю я тут же, устроив голову на локтях. С утра в висках безжалостно стучит. Слейн ждет меня на кухне, прислонившись бедром к столу и пряча пальцы в рукавах чересчур просторного красного свитера. Что за привычка приобретать одежду в секонд-хендах? Не знаю, почему эта мысль внезапно поднимает во мне волну легкого раздражения. Я прохожу мимо него и наполняю емкость кофеварки водой. Я еще не опаздываю на работу, но на самом деле мне стоит поторопиться. За окнами по-прежнему такой ливень, что особо большую скорость на шоссе не разовьешь. - Почему? - спрашивает Слейн и, хотя я догадываюсь, что именно он хочет от меня узнать, я молчу. Молчу, пока пью кофе под его внимательным взглядом. Молчу, пока переодеваюсь в свежую рубашку и брюки, а Слейн маячит у входа в спальню. Молчу, пока собираю кейс и влезаю в ботинки. Молчу, когда он вдруг хватает меня за ворот пальто и останавливает на пороге - пожалуй, это самый дерзкий его поступок с того момента, когда мы приехали в этот дом. - Почему ты всегда молчишь? - в его тихом голосе нет ни раздражения, ни злости, ни претензии, только искреннее непонимание, но я поворачиваюсь к нему спиной и закрываю за собой дверь. Что я могу ему ответить? Что хочу знать, пахну ли я для него апельсинами? Какой бестолковый и бессмысленный и нецелесообразный вопрос. Мотор машины ревет, когда я выруливаю ее на хитросплетение уютных улочек резче, чем следовало бы. Оранжевая снежинка, действуя на нервы, надоедливо бьется об стекло. Притормозив на светофоре, я нахожу ей новое пристанище в бардачке. Работа валится из рук. Я забываю вовремя зарядить ноутбук и обнаруживаю, что оставил зарядку дома. Карандаш ломается и рвет тонкую бумагу, когда я пытаюсь начертить предварительную схему аппарата для нового проекта. Когда я сажусь подписать отчеты, по пальцам растекаются чернила, и я долго оттираю их в уборной. А пока я отсутствую в кабинете, коллега случайно проливает кофе на оставленные на столе отчеты. К концу дня я впервые рад покинуть офис. Но отнюдь не рад вернуться домой. Уложив Рея спать, Слейн приходит ко мне в комнату, облачившись в тот самый серый халат, который он надевает, когда между нами происходит секс. Словно мой запах или прикосновения могут навсегда осквернить его одежду. Тем не менее, что это? Яростное желание расплатиться за проявленную мной вчера сдержанность? Что ж, если он так хочет… К тому же, альфе не положено отказываться от постельных утех, ведь так? Мои пальцы крепко сжимаются на его плече, и я швыряю омегу в сторону постели, не утрудившись закрыть дверь. Слейн наверняка больно ударяется коленом о выпирающий край, но не издает ни звука. Он утыкается лицом в простыни и послушно замирает, когда я задираю полы его халата. Не шелохнется, словно дичь, уже пойманная в пасть хищника и уставшая оказывать какое бы то ни было сопротивление. Я расстегиваю брюки и прижимаюсь пахом к его ягодицам, стискиваю его бедра так, чтобы потом остались синяки. Должно быть, проходит вечность, пока я смотрю на кончики его волос, льнущие к шее - там, где метка выделяется ярким, неоспоримым пятном. В голосе Слейна, помимо ноток усталости, нет ничего. Равнодушие. - Пожалуйста, закрой дверь. Рей не должен этого видеть. Нет. Нет. Я не хочу смотреть на его сгорбленную спину. Не хочу, чтобы его пальцы потерянно искали опоры в складках постельного белья. Не хочу слушать, как болезненные толчки внутри заставляют его стонать, но вовсе не от удовольствия. Я не хочу. Вместо этого я прижимаюсь губами к метке и целую, бесконечно долго целую шрам, которому суждено никогда не побледнеть. Тело Слейна подо мной предсказуемо деревенеет, с его губ вырывается такой судорожный выдох-вдох, что по моей спине ползут мурашки. А потом Слейн просто сбегает, вывернувшись из моей слабой хватки и ударившись плечом о косяк двери. Я остаюсь сидеть посреди спальни в одиночестве и никак не могу понять, что же я только что сделал? За ночь дождь немного умеряет свой пыл, но тяжелые капли все так же настырно разбиваются о лобовое стекло машины, даже когда я направляюсь с работы домой. Брызги воды летят из-под колес. Серое небо плотно нависает над пустой дорогой, над пожухлыми полями и сгорающими в осенней лихорадке деревьями, что тянутся вдоль дороги аккуратно высаженными рядами. Не могу сказать, что веду машину быстро. Для шоссе та предельная скорость, что я себе позволяю, достаточно низка. Просто это глупое, появившееся из ниоткуда белое пятно так внезапно преграждает путь, что его не спасают даже вжатые до отказа тормоза. Кот. Белый. Пушистый. Откуда он только взялся посреди пустоты неухоженных полей? Я выхожу из машины, уже зная, что увижу. Опираюсь локтями на капот и тру лицо, чувствуя, как забираются за шиворот неласковые капли дождя. Я редко когда спускал курок в гражданских. Я не убийца. Я солдат. Я… Там, где должна красиво топорщиться мокрая шерстка - алое месиво из развороченного мяса и костей. Я вытаскиваю из-под свитера белую рубашку. На войне я никогда не заботился о трупах. Это была не моя работа. Но война закончилась. Я не должен оставлять его лежать на дороге, не должен оставлять его на растерзание других машин. Я вытаскиваю из багажника складную лопату, накрываю мертвого кота рубашкой и уношу его в поле, чувствуя, как быстро пропитывается тонкая белоснежная ткань чужой кровью, нестерпимо обжигая пальцы. Я не смотрю вниз. Я не запоминаю то место, где его хороню. Не чувствую ничего, кроме холода дождя. Не помню, как добираюсь домой. Я лишь хочу увидеть Слейна, но он упрямо прячется от меня за надежной преградой из двери в собственную спальню. И тогда ночью приходят кошмары. Моя первая жертва едва ли старше меня на год. Пистолет в его трясущейся ладони отчаянно ходит ходуном. Кажется, что зелень испуганных глаз заглядывает в самую душу, умоляя не стрелять и разойтись миром. Я выбиваю из его рук пистолет и без единого сомнения всаживаю в его брюхо нож. Глубоко. По самую рукоятку. Я открываю глаза и едва добираюсь до ванной. Меня рвет. Оранжевая снежинка раскачивается, словно маятник, там, откуда я ее снял. Я не могу отвести от нее взгляда, не замечаю, как вместо кота под колеса машины прыгает Рей. Когда я распахиваю дверцу, чтобы посмотреть на его изломанное тело, он недвижно лежит, глядя остекленевшим взглядом на закатное оранжевое небо. На этот раз я успеваю лишь поднести руку к лицу. Меня рвет прямо посреди постели. Я подтаскиваю к себе мобильный и отправляю сообщение о том, что беру больничный. Из душа я не выхожу до рассвета. Днем я не покидаю комнату. Слейн подо мной мягкий и тихий. Я вбиваю его в матрас, заламываю руки, оттягиваю его за волосы, спускаю все свое возбуждение прямо в его нутро. И плевать, если залетит. Переворачиваю его на спину, трусь носом о поставленную метку - замираю. На его шее нет пульса. Трупная синева щек чернеет под моим прикосновением. Холодная улыбка мертвеца зияет провалом беззубого рта, в котором роятся мошки. Я врубаю холодную воду и встаю под нее прямо в одежде, как только отползаю от туалета на едва послушных ногах. Я слышу, как за дверью ванной неуверенно застывает Слейн, живой, но вскоре его тихие шаги удаляются прочь. Я вспоминаю, что не ем уже третий день, но вместо еды запихиваю в рот таблетки, временно снимающие потребность во сне, оставшиеся у меня еще с войны. Я не сплю. Не сплю. В честь небольшой победы старшие офицеры притаскивают в казармы пленную девушку бету. Мне восемнадцать, я на подавителях, но у меня гон. Я наблюдаю за тем, как альфы собираются над распростертым перед ними телом. Кто-то хлопает меня по плечу, предлагая встать в очередь. Я встаю. Солдат много, они не торопятся. Почти все они удовлетворены, когда подходит моя очередь использовать бету. Я расстегиваю штаны, устраиваюсь между ее разведенных в стороны ног и толкаюсь внутрь. Длинные темные прядки волос закрывают ее мертвенно-бледное лицо. Я тянусь их убрать. Распростертая под моим телом, безразличная к движениям моих бедер, Юки плачет, глядя куда-то вбок. Меня рвет слюной и желчью. У меня нет сил пошевелиться, чтобы встать под душ. Я чувствую за спиной холод стены, чувствую, как остатки рвоты текут по подбородку, но мне все равно. Я не могу дышать. Я не хочу дышать. Едва слышно хлопает дверь. Кто-то утирает мокрым полотенцем мое лицо. Теплые пальцы зарываются в слипшиеся волосы, гладят меня по затылку, вискам. Холод стены сменяется живым телом. Чужое дыхание опаляет шею. Я не один. Я закрываю глаза. - Все хорошо, все позади, все прошло, - Слейн успокаивает меня так, как успокаивал бы, наверно, Рея. Я вжимаюсь затылком в его плечо. И до хрипоты шепчу ее имя. Юки. Юки, прости.