Трофей

Огненная стена, пожирая людей, подбирается все ближе, но внезапно что-то касается моего бедра, и я стряхиваю морок беспокойного сна. В окно заглядывает пламенеющий закат, бьет яркостью красок по воспаленным глазам, обещая назавтра новую порцию осенних ливней. По холлу умиротворяюще юркает шорох домашних тапок. Водрузив одну ногу на мое бедро, Рей валяется на моей постели, заправленной свежим постельным бельем, и складывает несложный паззл. Крупные части картинок рассыпаны колоритным ворохом поверх одеяла. Маленькая ладошка поднимает то одну, то другую, но никак не может найти нужную часть. Ребенок расстроенно дует щеки, и я выуживаю из кучи картинок подходящий к складываемому паззлу кусок и кладу его на положенное место. Лицо Рея освещается радостью от решенной задачи, и только потом он подскакивает, осознавая, что я проснулся. - Кайдзука-сан! - Рей подползает ближе, заговорщицки склоняется к моему уху и выдает, по-видимому, жизненно-важную для него информацию. - Папа делает кушать, а я сижу с Кайдзукой-сан, чтобы папа не волновался. Но это секрет. Секреты не выдают. На войне за это карали смертью, прилюдной казнью, но я смотрю на довольную мордашку Рея и просто закрываю глаза, вдыхая свежесть воздуха явно проветренной спальни. - А, знаете, когда мне снятся плохие сны, папа делает вот так! - со всей искренностью, на которую способен, пожалуй, только ребенок, Рей обхватывает меня за шею руками и деловито сопит мне в ухо. Я придерживаю его за спину и не понимаю, почему так сильно вдруг сдавливает горло. Впрочем, в следующий момент дверной звонок прерывает наш неожиданный контакт. - Рей, иди-ка пока к себе, - голос Слейна твердыми нотками звенит в пространстве холла. Уверенные шаги устремляются к двери. Рей спрыгивает с кровати, активно принимаясь сгребать куски паззла в пустую коробку, и, улыбнувшись мне напоследок раскрасневшимися щеками, исчезает из спальни. На его месте появляется Слейн, за плечом которого маячит уже знакомый мне с прошлого года врач. Устроившись на стуле, бета неторопливо мерит мне температуру и давление, достает фонендоскоп. Слейн оставляет нас одних, когда с кухни доносится призывной свист чайника. Сегодня на омеге, помимо домашних штанов-клеш и белой водолазки, длинная вязаная расстегнутая кофта, спускающаяся к его коленям. И мне вдруг хочется забраться руками под ее края и прижаться лбом к его животу. - Ну, на первый взгляд ничего особенного. Тошнота может быть вызвана переутомлением и стрессом. Я выпишу вам успокоительное, но не думаю, что стоит увлекаться порошками и таблетками. Конечно, если через пару-тройку дней состояние не улучшится, непременно обращайтесь в больницу. А пока соблюдайте постельный режим, отдохните, как следует, не отказывайтесь от еды, и ни в коем случае не вздумайте принимать этот яд, - врач с отвращением кивает на таблетки, что покоятся на краю тумбы. Те самые, что я пытался глотать, чтобы не заснуть. У него очень цепкий взгляд. На самом деле, наличие таких таблеток у гражданского лица может повлечь за собой долгие разбирательства, закончатся которые однозначно не в мою пользу. Но бета лишь складывает в футляр очки, убирает блокнот и ручку в саквояж и поднимается на ноги. Я опускаюсь обратно на подушку и поправляю майку, в которую, пока я лежал без сознания, меня, видимо, облачил Слейн. - Если позволите мне заметить, Кайдзука-сан. Просто ремарка, основанная на собственном опыте, - бета оглядывается, внимательно рассматривая пустующую, за исключением основной мебели, комнату, в которой нет ни картин, ни украшений, ни бесполезных сувениров, только забытый Реем в изножье кровати кусочек паззла. - Знаете, самое страшное не - пройти войну. Самое страшное - это как жить после. Но, мне кажется, вы на верном пути. Удачного вам дня. В теле непреодолимая слабость. Мне хочется пить, и, будто услышав мои мысли, Слейн, распрощавшись с врачом, возвращается в спальню вместе с подносом, на котором умещается графин с водой и дымящаяся кружка с бульоном. Омега садится рядом с постелью на случай, если моим рукам не хватит сил удержать кружку, но на войне бывало и похуже. Я справляюсь. Последние закатные лучи проскальзывают в комнату, возвещая о прибытии ночи. Звук включенного телевизора и детского голоска, невнятно напевающего какую-то песню, совершенно не мешают вязкой тишине. Слейн прикрывает глаза, расслабленно сложив руки на коленях раскрытыми ладонями вверх. Кажется, что он задремал. Я тянусь к нему рукой, чтобы провести большим пальцем по едва заметной линии жизни на одной из ладоней. Он не отдергивает руки, но заметно напрягается, окуная меня в бурю, что таится за обманчиво спокойным штилем морской глади его глаз. А я понимаю, что не могу быть один. Знаю, что если сомкну веки, то снова увижу распятую Юки. Я не отвечаю на молчаливый выпад омеги, я не могу сейчас ни о чем говорить. Слейн прячет от меня ладони в длинных рукавах кофты. Мои пальцы обреченно чиркают по воздуху, где еще секунду назад было чужое тепло, но Слейн вдруг ежится, обнимая себя за плечи, и, глядя на темнеющее небо, тихо шепчет: - Я приду. Он приходит. Домыв посуду и уложив Рея спать, он выключает свет в холле и замирает рядом с постелью, держа в руках второе одеяло. На нем обычные футболка и шорты. Под звук возобновившегося дождя, барабанящего по стеклу, он ложится на второй половине кровати и поворачивается ко мне спиной, выключая тусклый ночник. В темноте я смотрю на его силуэт, и мои веки потихоньку ползут вниз. Грохот точных выстрелов и предсмертные крики, тревожащие ночной лес, расплываются забытым маревом, как только мой лоб упирается туда, где под тканью футболки взволнованно бьется живое сердце. Я вжимаюсь в грудь Слейна, обнимая его руками, и пользуюсь моментом, чтобы протолкнуть колено между его ног. Его ладонь в моих волосах замирает, но, наверно, меня все еще сильно трясет, потому что омега позволяет мне эту наглую выходку. Правда, месть его настигает меня уже в следующий момент. - Расскажи мне о Юки. Я мог бы смолчать. Или солгать. Но я размыкаю губы и рассказываю Слейну о том, как одним обыкновенным солнечным днем навсегда потерял сестру. Я не вижу смысла утаивать от него свою историю после того, как полночи он слушал мои лихорадочные извинения перед мертвой сестрой, а потом, вероятно, вел меня до постели, хотя этого я уже не помню. - Ты давно был на ее могиле? У Юки нет могилы, и не может быть. Годами позже тот город, где мы жили, окончательно подгребло под волной смертоносного огня. Теперь там нет ничего. Только обломки зданий и пепелище. У меня нет ни ее вещей, ни ее фотографий, ни открыток, которые она неизменно писала мне по праздникам и демонстративно складывала стопкой на книжных стеллажах, где я хранил свои учебники и книги. Словно хотела намекнуть, чтобы, когда я вырос, никогда не смел забывать о ней. - У тебя есть деньги. Похорони ее. Какая разница, остались ли у тебя ее вещи или тело или нет. Никто не должен быть забыт, - Слейн проводит рукой по моей спине, явно задумавшись и не замечая, что делает. А еще он тихо добавляет: - В конце концов, каждому нужно место, куда он сможет приходить, чтобы дать волю слезам. Я молчу. Я никогда не думал об этом. Но я чувствую себя слишком усталым, чтобы думать об этом сейчас. Я обязательно вернусь к этому вопросу. Позже. А сейчас мне кажется, что я имею право на встречное любопытство, и Слейн понимает это, потому что из его горла рвется недовольный вздох, словно он корит себя за то, что вообще открыл рот. В голове тысяча вопросов: Он ненавидит меня? Ему противны мои прикосновения? Почему он помогает мне? Он останется со мной и завтрашней ночью? Все же пахну ли я для него пресловутыми апельсинами или нет? Но почему-то из всех многочисленных вариантов я выбираю именно этот: - Что случилось с отцом Рея? - С отцом Рея? - в предрассветном свете темно-серого неба горькая и усталая усмешка ползет по губам омеги. - У него четверо отцов, Кайдзука. Они затащили меня в подвал, где моих криков не слышал никто. Я не помню их лиц и бесконечно благодарен судьбе, что Рей похож только на меня. Я выжил чудом, три месяца в одиночестве отлеживался в больнице, не зная, что мне делать, а когда вернулся домой со свежими шрамами и животом, соседи стали за спиной обзывать меня малолетней шлюхой. Видишь ли, Кайдзука, не всем омегам везет с альфами. Во всяком случае, ни одного нормального я так и не встретил. Ни до войны, ни во время, ни… после. У меня были только они и… и ты. Я прикасаюсь губами сквозь ткань футболки к его шрамам, и Слейн, собираясь сказать что-то еще, осекается. Больше мы не говорим. Я давно уже согрелся в его руках, но не хочу обрывать близость наших тел. Мне уютно и тепло, как будто я вернулся домой после долгого пути. Кажется, Слейн сдается, отталкивая второе одеяло подальше. Мы засыпаем. А утром, устроившись на животе и болтая в воздухе ногами, между нами неведомым образом лежит Рей и загадочно улыбается чему-то, что известно только ему одному. Слейн, поднимаясь с постели, полушутливо шлепает его по ягодицам, скрытым под пижамой, ругая ребенка за то, что входит без стука и спросу в комнату к взрослым. Рей дует щеки и забирается на место отца, устроив лохматую макушку на смятой подушке, ныряет под одеяло и делает глубокий вздох. - Апельсины! - детский возглас непримирим. Я смотрю, как по щекам Слейна растекается румянец, и он позорно сбегает на кухню готовить завтрак. Рей смеется непонятно над чем, но вскоре успокаивается, начинает зевать и трет кулачками глаза. Предполагаю, что смешение наших со Слейном запахов, впитавшееся в простыни, нравится ему так сильно, что невольно создает ощущение безопасности и убаюкивает. Рей, придвинувшись ко мне ближе, предсказуемо засыпает несколько минут спустя. Внезапно забредшее ко мне в голову «мой» кажется до одури странным и непривычным, но всего лишь из-за одного этого слова по спине торопливо ползет стайка мурашек. Да, я действительно поставил на плече Рея метку и принял, как собственного ребенка, однако сделал это для того, чтобы у военных не возникли лишние вопросы, и чтобы избежать лишней волокиты на пограничных пунктах. Сами по себе метки - это пережиток инстинктов и один из способов дать понять другим альфам, где лежат границы дозволенных им прав. Империя, которой правили метки и запахи, по большей части, давно ушла в прошлое. Сейчас все решают бумаги, и никакому Калму метка не помешает вступить в половой акт с чужим омегой. Метка также никогда не изменит запах ребенка, так почему я начинаю думать о Рее, как о своем? Погрязая в мыслях, я осторожно провожу пальцем по кончику носа мальчика, из-за чего он смешно морщится во сне, но не отворачивается. И, может быть, мне кажется, но уголки моих губ внезапно дергает вверх. Кошмары так и не проходят до конца, однако присутствие Слейна помогает, и две недели спустя я возвращаюсь на работу. Вот только задерживаться на ней у меня нет совершенно никакого желания. Каждый день я стараюсь заканчивать дела пораньше, предпочитаю брать с собой бумаги на дом и садиться с ними посреди гостиной, которую Рей, если не ошибаюсь, уже считает безраздельно своей. Я не возражаю, мне нравится отрываться от сухих технических текстов и наблюдать за теми играми, что взбредут в его не по годам смышленую голову. Временами Слейн все еще поглядывает на меня с опаской, но, когда на город опускается морозный декабрь, а по ночам я по-прежнему прижимаюсь к спине омеги, из его глаз почти уходит напряжение. Я даже часто ловлю его на том, что он задумчиво смотрит на меня исподтишка. Перед праздниками я покупаю елку. Живую. Такую, о которой раньше мечтала Юки, но мы никогда не могли себе позволить из-за малого количества денег. Когда я затаскиваю ее в холл, вместо того, чтобы помочь мне, Слейн замирает в проеме спальни статуей и смотрит на меня так, будто я притащил в дом самое настоящее чудище. Я смотрю на елку, смотрю на Слейна, потом опять на елку, не понимая, что сделал не так. Ситуацию спасает радостно взвизгнувший Рей, выглянувший с кухни. Тем же вечером мы впервые втроем выбираемся в город, чтобы купить елочных украшений. На заднем сидении машины Рей, пристегнутый ремнем безопасности, приникнув носом к боковому стеклу, с открытым ртом взирает на мелькающие украшенные витрины. Не удивительно, что в торговом центре омежка умудряется искупаться в мишуре, накидать в тележку лишних шаров, забрести в отдел игрушек, где едва не доводит до нервного срыва усталого из-за предпраздничной суеты консультанта, прося достать ему с верхней полки то цветной мячик, то гигантский меч, то огромную фиолетовую летучую мышь, от распахнутого крыла которой болтается ценник с запредельной суммой. Слейн тут же одергивает сына, завороженно обнимающего мышку. Глядя на то, как Рей расстроенно прижимается щекой к ее мордочке, а потом послушно разжимает ладошки, возвращая игрушку тяжело вздыхающему консультанту-бете, я уже знаю, что именно ребенок найдет в рождественское утро под елкой. Мы еще немного путешествуем по центру, но Рей, лишившись полюбившейся игрушки, уже не столь боеспособен, и Слейн заманивает его в машину обещанной шоколадкой. Ближе к ночи, разложив мишуру и шары, и какие-то странные бумажные орнаменты, попавшие к нам в тележку стараниями Рея и на которые ни я, ни Слейн не обратили внимания перед походом на кассу, мы с омегой застываем перед установленной елкой, незаметно пытаясь пропустить друг друга вперед. И только полчаса спустя выясняем, что в украшении елки мы оба, оказывается, первопроходцы. Косясь на статьи с советами по непосредственному использованию рождественских украшений, которые я нахожу на поспешно включенном ноутбуке, Слейн старается аккуратно обернуть гирлянду цветных огоньков между еловыми лапами и вдруг шипит: - Все, я не могу! Она колется! Кайдзука, кто из нас альфа, в конце-то концов! Разберись с этим чудовищем! Я укрощаю еловое чудовище так, что в итоге нравится даже Слейну. В рождественское утро Рей невероятно счастлив найти под елкой перевязанную серебряной ленточкой летучую мышь. Он носится с ней по квартире весь день напролет, ни разу не разжимает рук, и его лицо сияет таким восторгом, что к вечеру Слейн вдруг исчезает на кухне, пряча от ребенка заплаканное лицо. - Я месяцами копил деньги только чтобы купить ему одежду по сезону. У него никогда не было таких игрушек, - лихорадочно шепчет он, вытирая слезы, но, когда я тянусь провести ладонью по его сгорбленной спине, Слейн отшатывается так резко, что едва не отправляет стоящее на краю стола пустое блюдо в полет. - Н-не надо, не заставляй меня верить. Когда мы укладываемся спать, омега в моих руках такой же напряженный и колючий, как елка, но когда он засыпает, его тело все равно неосознанно льнет ко мне. В ту ночь кошмары подкрадываются незаметно, я хватаю воздух губами, но рука Слейна до боли сжимает мои пальцы, помогая выбраться из водоворота жутких видений, в которых Рей сгорает в пламени пожара. И хотя я уже вполне осознаю мир вокруг, мне просто необходимо убедиться в том, что с малышом все в порядке. Под вопросительный взгляд омеги я выбираюсь из постели, утирая взмокшей майкой вспотевший лоб. Рей сладко спит, уткнувшись личиком в крыло летучей мышки. На краю кровати разбросаны обертки от шоколадных конфет. Наверняка, он незаметно стащил их после ужина, пока Слейн убирал со стола. Я прикрываю дверь спальни обратно, прислоняюсь спиной к стене тонущего в полумраке холла и сползаю на пол, глядя на то, как разноцветные отблески мигающей в гостиной гирлянды огоньков пляшут на потолке. Какое-то время Слейн возвышается надо мной недвижной статуей, но потом я чувствую, как его ладони осторожно ложатся на мое лицо. - Инахо, - это первый раз, когда Слейн произносит мое имя, - Инахо, все хорошо, пойдем спать. И я иду. Праздники минуют, коллеги на работе выглядят донельзя рассеянными и сонными. Мне самому с трудом удается сосредоточиться на неотложном проекте, поэтому, когда наступает время обеда, я одним из первых направляюсь в столовую, чтобы налить себе бодрящего кофе. Я сажусь у окна, наблюдая за тем, как плавно опускаются на крышу соседнего здания снежинки, краем уха слушая, как коллега жалуется знакомым на то, что не смог раздать всех котят, и что если он срочно не найдет им пристанище, то придется их усыпить. Я вспоминаю белое размытое пятно, нырнувшее ко мне под колеса, и, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, подхожу к соседнему столу. Вот так и получается, что на второй же день после праздников я приношу в дом еще двоих чудищ. Замираю в холле напротив вышедшего встретить меня Слейна, неверующе прислушивающегося к громкому мяуканью, и зачем-то говорю: - Я сбил кота. Осенью. На дороге. Слейн долго смотрит на мое лицо, а потом отставляет кружку с чаем на тумбу, подходит ближе и решительно открывает коробку с юркающими по ней котятами. - Ты сбил кота, но сегодня, считай, дал жизнь двоим, - из коробки с затаенной надеждой на каплю молока на него дружно взирают пестрые сорванцы, и Слейн, тяжело вздохнув, бормочет, - Замечательно, Кайдзука, теперь вместо двух проблем, у меня будет целых четыре. Я улыбаюсь. Впервые после смерти Юки.