Flowey Is Not a Good Life Coach

      На следующее утро Папирус проснулся, обнаружив, что Андайн уже заходила и ушла. Пять утра — он проспал больше обычного. Сверху пакета, оставленного перед дверью, лежала дразнящая записка, так что Папирус догадался: она не злится за то, что он поздно лег спать.       Андайн явно хорошо подумала над его броней: она оставила две кожаных куртки и подобрала самые маленькие кусочки доспех, но они все равно предназначались для монстров с плотью. Папирус увлекся процессом создавания новых дыр в ремне, когда вниз спустился Санс, нося свою вчерашнюю одежду и выглядя еще более помятым, чем обычно.       Тогда было только девять утра, так что по Стандартному Времени Санса его брат проснулся рано. Он пробормотал что-то (возможно, приветствие) и пополз на кухню, возвратившись со стаканом воды и сухим тостом через несколько минут. Он сел напротив Папируса, потихоньку жуя тост.       — Ты сегодня рано, — заметил Папирус, на секунду отвлекаясь от работы.       — Хех, это из-за головной боли, — усмехнулся Санс, роняя на стол хлебные крошки. — Наверное, слишком сильно праздновал. — Он отпил воды. — Вот не понимаю, как это ты всегда в порядке, хотя и пьешь где-то два раза в год. Как-то даже завидно.       — Я в гораздо лучшей форме, чем ты, если ты не заметил.       Его голова немного болела. Последний раунд огненных коктейлей был лишним и опрометчивым, но легко игнорируемым.       Санс рассмеялся и тут же поморщился.       — Ай, черт, будто молотком по черепу... — Он снова отпил воды. — Поверь мне, бро, я еще как знаю. Ты в форме, я... не очень. Хех.       Это можно было поправить без особых усилий, но Папирус решил не начинать этот спор хотя бы раз. Вместо этого он вернулся к работе, занимаясь ремнями.       — Это твое новое обмундирование?       — Да. Андайн занесла утром.       Он повернул шило, которым протыкал особо упрямый кусок кожи. На улучшение ремней уходило уже много времени, но он не мог допустить, чтобы броня мешалась, когда он двигался.       — А она не тратит времени впустую.       — Ага, в отличие от некоторых.       Папирус раздражался все больше. Он не знал, почему, и расстраивался из-за этого, поэтому просто замолчал, пока не сказал ничего бесполезно злого.       Санс смотрел, как он завершает работу, доедая тост. Он не взял тарелку (какая неожиданность), поэтому на его стороне скопилась кучка крошек, вдобавок выпадавших, когда он говорил с набитым ртом. Ничего необычного, но сегодня это доставало Папируса.       — Ты жутко тихий. Все окей, бро?       Он не поднял голову.       — У тебя похмелье.       Проткнув последнюю дырку, он принялся за тяжелую задачу надеть это все на себя.       Санс обошел стол, чтобы помочь Папирусу надеть нагрудник и горжет, так как он не мог застегнуть ремни за спиной. Он опустился на колени, чтобы Санс достал до них.       — А если подумать, — начал Санс, прикрепляя Папирусу первый наплечник (потому что одной рукой он бы не смог), — ты такой тихий уже несколько недель. — Он нахмурился, затягивая шнурки. — Боже, в этой штуке дико неудобно, да? И тяжело.       — Я привыкну, — заверил Папирус, подтягивая себя на стул. Броня утроила его вес; он мог с этим справиться, но не слишком просто. — Спасибо, Санс. С остальным я справлюсь.       Санс вернулся на свой стул, остановившись, чтобы смахнуть хлебные крошки на ковер — будто бы это такое достижение.       — Но серьезно, — продолжил он, — ты кажешься каким-то печальным, особенно для того, кто только что попал на работу своей мечты и все такое. Я должен быть оружекостцем для твоего психического самочувствия, бро.       Папирус отрезал лишнюю часть слишком длинных ремней. Даже с теми улучшениями, что он сделал, их приходилось затягивать полностью, и все равно броня ощущалась свободной. Но на пока что сойдет.       — Это гораздо ответственнее, чем просто быть часовым, Санс.       Латные рукавицы тоже оказались большими, но с перчатками под ними можно было работать.       Санс, нахмурившись, прочистил горло.       — Э-эм... оружекостец...       На несколько секунд они уставились друг на друга.       — Потому что я помог тебе с твоими доспехами... — Свет в глазницах Санса засиял чуть ярче. — Ничего?       — Ах. Ну да, — вздохнул Папирус. — Просто ужасно, все, у меня больше нет брата, и так далее...       Он поднялся, надевая шлем. Теперь можно было идти на патруль.       Быстрее, чем Папирус отреагировал, Санс передвинулся в место между ним и дверью.       — Почему ты не скажешь, что тебя гложет?       Его улыбка напряженно тянулась, безуспешно пытаясь скрыть волнение Санса.       — Ничего не гложет, — отозвался Папирус, чувствуя себя виноватым и раздраженным. — Все нормально, просто устал.       Он попытался пройти дальше, но Санс хлопнул его по руке, когда он потянулся к дверной ручке.       — Санс!       — Нет, послушай, — заявил он, облокачиваясь на дверь. — Ты ведешь себя странно, и это сводит меня с ума. Мы семья, мы не... — на секунду он замер, и его взгляд уставился в никуда. — Мы друг от друга ничего не прячем. Я спрошу еще раз. Что с тобой происходит?       Папирус встретился глазами с взволнованным взглядом брата, и какой-то маленький, слишком затянутый болт в его разуме выскочил.       — О, вот это смешно! Я должен все время быть бодрым и жизнерадостным, так, что ли? У меня не может быть плохих дней?       Санс моргнул, застигнутый врасплох этим взрывом.       — Бро?..       — Это ты спишь по двенадцать часов в день! Это ты постоянно бродишь немытый и полуодетый! — Папирус сам был в ужасе от того, что говорил, но плотину прорвало, и он ничего не мог поделать. — Ты не делаешь ничего полезного, разве что я физически вытягиваю тебя на улицу, и даже тогда ты прикладываешь минимум усилий, чтобы продолжать делать ничего. И что-то не так со мной?       Санс уже не баррикадировал дверь, оперевшись на нее — теперь он просто старался удержаться на ногах. Он открывал рот, но никакие слова оттуда не выходили.       Папирус же не мог остановить свои слова. Сейчас он осознавал, что происходит с его братом, самым худшим способом, и не мог заставить себя замолчать.       — Когда в последний раз ты стирал эту одежду? Когда ты был в последний раз ходил в душ? Ты вообще помнишь? От тебя пахнет мокрой собачьей шерстью и ногами.       Господи, почему он был так жесток? Почему он не мог заставить себя заткнуться?       — И это у меня проблемы? Ты даже не можешь... нет, ты отказываешься заботиться о себе. Отказываешься воспринимать все серьезно. Ты думаешь, я хочу тащить тебя за руку до конца наших жизней? Думаешь, я хочу поддерживать тебя изо дня в день? Я должен спрашивать, что не так с... я должен...       Почему он никогда не спрашивал, в порядке ли Санс?       Он был самым худшим, самым эгоистичным монстром на всем свете.       — Пожалуйста, хватит, — практически прошептал Санс, но Папирус уже выдохся.       Вдруг дом показался очень маленьким. Санс не смотрел на него, а ему надо было идти. Прямо сейчас.       — Я... эм. Мне надо начинать патруль.       Санс не двинулся, продолжая опираться на дверь, даже когда Папирус открыл ее. Он отступил только, когда начал падать.       — Ага, — согласился он. Его глаза потускнели, едва мерцая. — Мне все равно собираться на работу.       — Нет, оставайся сегодня дома. — Папирус нахлобучил шлем на голову. Последняя часть, не подходившая по размеру; по крайней мере, забрало все же закрыло лицо. — Лучше уснешь тут, чем на своем посту, — непонятно к чему добавил он.       В любое другое время подобный комментарий прозвучал бы, как обычные братские подначки, но после... этого... он сделал контрольный удар, когда должен был проявить милосердие.       Он не закрыл за собой дверь, полностью сосредоточившись на том, чтобы как можно быстрее увеличить между ними расстояние. Он чувствовал на спине взгляд брата, пока дом не исчез из виду.

~*~

      — Вау, выглядишь опасно, Папирус!       Папирус подавил расстроенный стон. Разумеется, Флауи выскочил, как только он пересек мост из города. Разумеется, начал он с того же комплимента, который Папирус слышал дюжину раз по пути сюда, и таким образом испортил его навсегда.       Хотя он все равно не получил большого удовольствия от внимания. Папирус не понимал, почему. Может, потому, что чувствовал себя отбросом подземелья после ссоры с Сансом утром. Все похвалы и пожелания удачи казались пустыми.       — В общем, я не мог не услышать нотацию, которую ты прочитал своему брату, — сказал Флауи, будто бы прокручивая нож в ране глубже.       Папирус нахмурился. Это было не его дело. И хотя он не был удивлен, он все равно расстроился, что Флауи наблюдал за ним и дома.       — Это между моим братом и мной, — заявил Папирус.       — А вот если спросишь меня, — продолжал Флауи, полностью его игнорируя, — ты совершенно прав. Я не мог тебе ничего такого сказать, но я давно думал, что он пользуется твоей доброй натурой. — Он покачался на стебле. — Не то чтобы я думал, что он это специально, не пойми меня неправильно, но у него серьезные проблемы, тебе не кажется? Может, он хоть немного задумается благодаря твоему вмешательству.       Ага, подумал Папирус, теперь он задумается, какой же придурок его брат.       — Я не знаю, почему я так себя повел, — рассказал он, обращаясь больше к себе, чем Флауи. — Только начал и не смог остановиться, и то, что я говорил... это было так жестоко!       Фыркнув, Флауи посмотрел на него, поднимая бровь.       — Семья не будет семьей без кучи обид и горечи, Папирус. Расслабься. — Он снова просиял. — К тому же, иногда правда как-то повлияет, только будучи жесткой. Грустно, но так и есть. Думаю, ты лучше других понимаешь это, да?       Папирус понял. Конкретно эту мысль в последний месяц в него вбивали.       — Что ж, не буду задерживать, стражник Папирус! — хихикнул Флауи.       Теперь он часто так делал, и Папирусу совсем разонравился этот звук.       — Не волнуйся сильно, ага? Это его проблема, что он тратит свою жизнь, не твоя. Ой, — вспомнил он, — и не забудь о нашей тренировке сегодня ночью, хорошо? Надень броню.       И после он исчез.       Папирус тяжело опустился на землю, выдыхая. Теперь доспехи казались еще тяжелее, вжимая его в снег. Он повел плечами, пытаясь равномерно распределить их вес. Дополнительный слой подкладки под броню был плохой заменой мускулов и жира.       И все же физический дискомфорт из шестидесяти фунтов плохо сидящих доспехов не мог отвлечь его от настоящих проблем. Нужно было понять, чего хочет Флауи, чтобы остановить его. Он хотел лишь попасть в Стражу; и какой был смысл продолжать теперь?       Разве что Флауи просто нравилось избивать его без особых причин. Но... Флауи был ребенком, не так ли? Он долго был ребенком, да, но он прошел через столько ужасных вещей и так долго был совсем один. Возможно, он всего лишь не знал, как себя вести.       Может, сегодня ночью он сможет поговорить с Флауи. Навряд ли это что-нибудь даст, но Папирус не знал, что еще можно сделать. Это не могло так продолжаться. Флауи стал не очень хорошим другом, и по какой бы причине это не случилось, надо было все менять. Противостоять ему страшно, но Папирус должен был попытаться.       Папирус никогда не был столь несчастлив за всю свою жизнь, и его несчастье начало задевать монстров, о которых он заботился. Он этого не хотел.       Он не хотел никого ранить.