Flowey Is Not a Good Life Coach

       Из двух братьев Папирус был настолько здоров, насколько Санс — болен. Он почти никогда не болел, а когда ранился, быстро и легко выздоравливал даже без магии. То, что он не мог с чем-то справиться, стало одним из редких случаев.        Он не мог справиться. Его первое в жизни похмелье, видимо, наверстывало упущенное (а травма спины вела себя, как его союзник, полный энтузиазма), и Папирус не мог есть, не ощущая тошноту, а боль не давала сфокусироваться на делах, заставляя замереть в наименее болезненной позе. Разве оно не должно было пройти в течение дня? Стало только еще хуже.        Как Санс мирился с этим? Папирус предполагал, что его брат просто уже привык болеть; он вел себя так, будто ему движения не стоили никаких усилий.        ...Ха, без усилий. Санс нашел бы это смешным сразу на нескольких уровнях. Папирус полувсхлипнул, полурассмеялся сквозь стиснутые зубы. Серьезно, впервые у него придумалась шутка... Ну ладно, она все равно, наверное, была не такой уж и смешной.        Короткий звук собственного смеха прошелся по его голове, точно пила. Нужно было что-то с этим делать. Еще надо работать. По крайней мере, он нуждался хотя бы в отдыхе до вечера. Санс хранил все лекарства в своей комнате, но Папирусу казалось, что лезть туда будет неуместно. К тому же, зная его удачливость, он примет не ту таблетку и только все ухудшит. Придется выйти и купить себе что-нибудь.        Сноудин был маленьким городком, однако прогулка до магазина оказалась очень долгой. Магазин находился на западном краю города, будучи последним зданием перед мостом, ведущим в лес. В обычных условиях Папирус побежал бы туда, но сейчас даже медленный темп давался с трудом. Каждый шаг посылал боль в позвоночник, отлетавшую рикошетом внутри черепа.        Он остановился у развилки рядом с библиотекой, поняв, что к нужной двери он попадет, лишь пройдя мимо гостиницы. От одной этой мысли он почти повернулся, чтобы пойти домой. Покачав головой, не одобряя свое нелепое поведение, Папирус заставил себя продолжать идти.        Через одну маленькую вечность спустя, когда он почти достиг места назначения, Папирус замер перед гостиницей. Скрестив руки, он взглянул на окна второго этажа, думая, куда выходят окна из комнаты Санса: на дорогу или на лес.        ...Не то чтобы его брат обычно выглядывал из окон с несчастным видом. А даже если бы он и обладал такой привычкой, Папирус станет последним, кого он захочет увидеть на улице.        Слегка качнув головой, Папирус прошел в магазин.        Там всегда пахло корицей и было приятно тепло. Вместе с приглушенным освещением это создавало уютную, успокаивающую атмосферу. На самом деле там было настолько уютно, что владелица магазина дремала на прилавке, положив голову на руки. От звонка у двери ее уши поднялись, но сама она не проснулась.        — Извините, мисс? — позвал Папирус, и голос прозвучал в его голове невыносимо громко. Когда это не сработало, он осторожно коснулся ее плеча.        — Хм? — Женщина подняла голову, подергивая усами и оглядывая комнату сонными глазами. При виде Папируса она вскочила. — Ой, приветик! — воскликнула она, и ее уши выпрямились. Она обладала сильным голосом; сегодня она будто бы кричала через мегафон. Ай.        Папирус потер виски, успокаивая кости.        — Простите, что побеспокоил, мисс.        Лавочница рассмеялась, махнув рукой.        — Мисс! Да благословят твое сердце! — Она разгладила шерсть на щеке. — Прошу прощения. Медленный сегодня день. Чем могу помочь, дорогой?        — Только обезболивающее, если у вас есть.        — Есть, конечно! Всего тридцать золотых. — Пока владелица магазина искала лекарство на полках, Папирус положил несколько монет на прилавок. — А я и думаю — что-то ты осунулся. Заболел?        Папирус издал неопределенный утвердительный звук, радуясь, что тусклое освещение скрывало большинство царапин на его лице. Поискав еще немного, лавочница повернулась к нему, вложив в его руки маленькую бутылочку с таблетками.        — И запомни, — сказала она, выписывая чек, — лучше всего оно сработает, если выпьешь полный стакан воды. — Она улыбнулась. — Ты и так, наверное, знаешь, но ты очень редко покупаешь лекарства, так что...        — Спасибо, что напомнили. — Папирус убрал чек и выдал самую лучшую попытку улыбнуться, несмотря на жуткую головную боль.        Лавочница убрала монеты.        — Бедняжка, — печально сказала она, глядя на него с материнской жалостью. — Даже ты иногда умудряешься поймать простуду.        — Да, наверное. — Не стоит поправлять ее.        — Что ж, постарайся хорошо отдохнуть.        Кивнув, Папирус собирался уходить, но кашель лавочницы остановил его.        — Не мое дело, конечно, — пробормотала она, опустив уши, — но моя сестра очень встревожилась, увидев твоего брата в гостинице этим утром. Он же твой брат, да? — Она беспокойно завозилась с беспорядком на прилавке. — Он казался сильно расстроенным, и она решила, что странно с его стороны снимать номер, ведь вы оба живете в городе и все такое, — нахмурилась она. — Не хочу лезть, но все в порядке? Просто моя сестра о всех волнуется, знаешь, будто своих детей недостаточно. Она — всеобщая мамочка.        Все было не в порядке. Все было на самом большом расстоянии от «в порядке».        — Да, — неуверенно протянул он. — Мы поссорились, вот и все.        — А-а, — тут же оживилась лавочница, — ни слова больше! Я с сестрой тоже постоянно ссорюсь, но в итоге все всегда проходит. Семья есть семья. — Она ободряюще улыбнулась. — Когда он остынет, я уверена, вы все исправите.        Папирус знал лучше нее, но не нуждался в чужом волнении.        — Спасибо, — произнес он, выдавливая улыбку сквозь каждый вид боли. — Уверен, вы правы.

~*~

       Санс вернулся домой поздним днем. Папирус услышал открывшуюся дверь, но остался за столом. Он слушал, как его брат поднялся наверх и, кажется, на секунду замер перед дверью в спальню Папируса. Тот молчал, и через секунду Санс пошел в свою комнату, закрыв за собой дверь.        Они избегали друг друга весь вечер, отсиживаясь в своих спальнях. Как бы там ни было, когда наступила ночь и Папирус собрался на очередную тренировку, Санс все же показался.        — Я тут подумал. — Он оперся на перила, смотря, как Папирус надевает сапоги. — Я не буду тратить свое время, пытаясь остановить тебя. И не буду за тобой ходить.        — Спасибо, — честно сказал Папирус, оглянувшись на брата. — Я правда это ценю.        Он не ожидал, что Санс сдастся так просто, несмотря на сегодняшнее утро. Санс отступал от этой конкретной битвы или выходил из нее вообще? И, в любом случае, что делать Папирусу: испытывать облегчение или волноваться?        Он не знал.        — Больше так не убегай. — Бесстрастное лицо Санса невозможно было прочесть. — Если настаиваешь на том, чтобы продолжать так делать, можешь хотя бы вести себя как взрослый и предупреждать меня, куда идешь и когда вернешься.        ...Чем дольше Папирус смотрел ему в глаза, тем больше увеличивалась вероятность того, что либо у него вымотают все нервы, либо он ощутит вину, смягчится и останется дома. Папирус нахмурился. Эта тактика не сработает, а Санс расстроится еще сильнее, если Папирус будет тихо уходить каждую ночь.        И как он должен был уберечь Санса от его душегубительной меланхолии и Флауи одновременно?        — Есть одно место в трех милях отсюда на юго-западе, — в итоге пробормотал Папирус. — Подростки еще не нашли его. Вернусь не позже шести.        Около половины этого утверждения было правдой. Больше половины, если засчитать «запад».        Санс долго посмотрел на него. Папирус спокойно выдержал его взгляд, и в конце концов Санс неохотно кивнул.        Выходя в ночь, Папирус расслабился, в то же время хмурясь от явного отвращения к себе. Нужно оставаться сильным. Другого пути нет. Лучше уж Санс будет несчастлив, но в безопасности.        Его беспокоило, как легко ему стало относиться к брату с жестокосердием.

~*~

       Папирус очень не хотел этого признавать, но ночные тренировки и впрямь помогали. Флауи был безжалостным учителем, невнимание к его урокам приносило увечья, и ситуацию осложнял тот факт, что теперь Флауи исцелял Папируса лишь по мере необходимости. Впрочем, в магическом плане Папирус медленно восстанавливал силы.        Странное чувство. Он был нервознее обычного, но магия, волновавшаяся на поверхности, сдерживалась легче. Возможно, благодаря тому, что у нее имелся выход для энергии, но не только. Постоянное использование атак без происшествий постепенно восстанавливало уверенность. И, обучившись распознавать малейшие изменения в настроениях Флауи, он научился понимать, когда его собственное эмоциональное состояние начинало смещаться, давая шанс успокоить тревогу раньше, чем она возьмет верх. Возвращалось знакомое чувство самообладания. Папирус сильно по нему скучал.        Его облегчение при виде прогресса подстегивало его по ночам. Флауи заставлял его выкладываться сильнее обычного, и Папирус вложил всего себя в новый вызов. Пока он улучшался, все было в пределах его возможностей. Даже истерики Флауи наводили меньше страха и отталкивающие разговоры в конце ночи становились все более терпимыми. Контроль над магией стоил всего того, что выкладывал на него Флауи.        После нескольких занятий вернулось кружащее голову, заикающееся ощущение — иногда даже больше, чем раз за одну ночь. Папирус получал скользящий удар или уклонялся от особенно опасной атаки, и на несколько секунд мир крутился и содрогался. Это вызывало беспокойство, но оно находилось вдали от самой насущной проблемы в сознании Папируса. Он не обращал внимания. Неважно.        На десятую ночь Папирус совершил прорыв.

~*~

       — Санс! — Папирус стучал в дверь спальни брата. — Санс, теперь я могу это делать! Вставай!        Он пробежал весь путь домой. Он устал и испытывал физическую боль, но ликовал. Флауи был настолько доволен, что в награду дал несколько выходных ночей. Одно это было почти столько же захватывающе, как то, чего он только что достиг.        Сквозь дверь послышалось недоуменное бормотание.        — Папирус?.. — Скрип старых пружин кровати. — Сейчас четыре утра.        — Тогда пора просыпаться, — заявил Папирус, стараясь держать себя в руках. Его лицо болело от улыбки. — Иди сюда, посмотри, что я могу! Я теперь могу делать так специально!        Дверь открылась, и Санс сощурил глаза от яркого света.        — Что специально?        Сон сделал его голос грубым. Санс прислонился к дверному косяку, будто мог задремать стоя.        Папирус подавил желание встряхнуть брата и разбудить его окончательно.        — Угадай! — ярко улыбнулся он.        Через мгновение Санс выпрямился.        — Стоп, — выдохнул он, расширив глаза. — В смысле, можешь...        — Да, да! — воскликнул Папирус, слишком радостный, чтобы дать ему закончить фразу. Схватив Санса за руку, он потянул его к лестнице. — Пошли, посмотришь!        Санс сделал несколько шагов за ним и вдруг остановился. Папирус замер, чуть не уронив брата, и обернулся.        — Что такое? — спросил он, и головокружение коснулось его с привычной неловкостью.        Они толком не разговаривали после той ночи. Все шло... прохладно. Их дом стал ничейной территорией. Папирус проводил большую часть времени, мучаясь с отчетами в одиночку, пока не ложился, чтобы головная боль ослабла. Санс вроде как ничего особого не делал. Он не ходил на работу, и Папирус думал, а осталась ли у него работа вообще. Он не решался спрашивать.        Папирус просил прощения бесчисленное количество раз, но ничем не мог подкрепить свои извинения, и они оставались всего лишь словами. Большую часть времени братья не виделись; иногда переговариваясь, когда их пути пересекались. Если точнее, то Папирус немного говорил, а Санс отвечал гробовым молчанием.        Погрузившись в радостное волнение с головой, Папирус совсем обо всем забыл, воспользовавшись своей привычкой искать поддержку и утверждение от самого надежного источника, что он знал. Он приготовился к тому, что Санс выдернет свою руку и вернется в комнату. Он того заслуживал.        — Уверен, что не хочешь сначала отдохнуть?        Папирус удивленно моргнул.        Впервые за эту неделю Санс смотрел на него без тени настороженности или разочарования. Только с волнением.        — Ты выглядишь как-то не очень, бро.        — Неважно, — возразил Папирус, ощущая, как его душа стала легче — совсем как давным-давно. Он настойчиво потянул брата за руку.        Санс двинулся за ним с сомневающимся вздохом.        Когда Папирус повел их по дороге к востоку от города, их поглотил их вездесущий туман. С одной стороны казалось, будто с тех пор, как его сюда приводил Санс, совсем не прошло времени; с другой стороны, это было будто бы несколько лет назад.        Поставив Санса рядом с собой, — просто на всякий случай — Папирус постарался успокоить, образно говоря, бабочек в животе. Сегодня он сделал огромный скачок, но ему еще понадобится много тренировок.        Медленно. Потихоньку. Он держит все под контролем.        Подняв руку, Папирус позволил магии окутаться вокруг его пальцев, стягивая ее в ладонь. Он свободно нашел точку концентрации и катализатор.        Он устал от сегодняшней тренировки, но думал только о магии и собрал всю свою волю в кулак. К этому времени Папирус успешно проделал это полдюжины раз, и каждый раз атака занимала больше энергии, больше сосредоточения. В этот раз почему-то все прошло легко. Естественно. Молча и сердечно Папирус позвал не в ярости или страхе, а — впервые — в спокойном приглашении.        Его магия вышла наружу потоком, который казался легким, как вздох, когда он перестал с ней бороться. Теперь он чувствовал душу брата рядом — яркую искру где-то в подсознании.        Пока бластер формировался, Папирус сосредоточил мысли на этой яркости, беззвучно командуя защищать-охранять-ограждать, повторяя эти слова, как заклинание. Кто знает, сколько бластер так продержится, если он вообще сможет, но от одного движения Папирус почувствовал себя лучше, устойчивее.        — О-о, — хмыкнул Санс, когда атака сформировалась. — Привет, Люси. — Он почти не дрогнул, но голос заволновался.        — Я же говорил, что не буду его так называть. — Папирус подавил улыбку. Санс мог называть бластер как захочет, только если это значит, что они снова разговаривают.        Бластер повис в воздухе, излучая потенциал, точно тугая струна, готовая порваться. Ядро чистой магии внутри него мерцало сквозь слепые глазницы, делая его на вид более живым.        — Так ты этим занимался по ночам? — Санс вглядывался в почти реальный череп, уже не такой напуганный и шокированный, как в первый раз на холме, но все равно не полный энтузиазма.        — В основном, — кивнул Папирус.        По большей части, он не солгал. Флауи стал одержим бластером с первой же секунды, как увидел его, и ясно дал понять, что никто из них не отдохнет, пока Папирус не освоит его создание.        Санс подергал застежку-молнию на своей куртке, щелкая ею по зубам.        — А ты быстро догадался. Наверное, тебе даже не понадобится моя помощь.        — Неправда, — возразил Папирус. — Я могу вызвать его и удержать от стрельбы, но на этом все кончается. — Он поднял голову. С этого угла сквозь нижнюю челюсть он видел чистую магию внутри бластера, такого же голубого цвета, как магия в его руке. — И я научился его вызывать всего пару часов назад.        Во всяком случае, сделанный прогресс заставил его оценить контроль Санса по достоинству. Он мог делать больше, будучи пьяным и полусонным, чем Папирус, будучи трезвым и не отрывающим внимания. Это вызывало легкую зависть, так как Папирус еще наверстывал упущенное.        — Это самое важное, — пожал плечами Санс. — А заставить его двигаться ты можешь?        — Немного. — Чтобы продемонстрировать, Папирус направил череп, и тот мягко кивнул. — Достаточно, чтобы прицелиться. — Он сосредоточился на кроне дерева в сорока метрах от них, вытянув руки и делая как бы рамку из больших и указательных пальцев. Бластер передвинулся, глядя на мишень и тихо скрипя челюстями.        Санс хмыкнул.        — Хорошо.        Папирус оглянулся на брата. Это был самый долгий разговор, самое долгое нахождение рядом друг с другом за всю неделю.        — Ты... ты еще злишься на меня?        Глупый вопрос.        Если дернувшийся рот означал то, о чем думал Папирус, Санс с этим согласился.        — Ты сам как думаешь?        За зубами Папируса зашевелилось очередное бесполезное извинение, которое он поспешил проглотить.        — Сколько раз ты вызвал эту штуку за ночь? — спросил Санс после длительной холодной тишины.        Бластер был приятным средством отвлечения внимания для Папируса.        — Это уже седьмой, — ответил он.        В предыдущие шесть раз он выстрелил. Чудо, что он еще вообще мог вызывать атаки. После такого хотелось проспать несколько сотен лет.        — Тогда, наверное, лучше убрать его. — Санс скрестил руки, хмурясь. — Особенно если ты снова пытаешься все повторить. Ты и так уже отвлекаешься.        — Ой, — тихо вздохнул Папирус, поникнув. То, что говорил Санс, имело смысл, разумеется. Бластер был опасен. Папирус посмотрел на него, и в его горле поднялся комок. Легким движением запястья он разрушил атаку. Магия рассыпалась, похожая на снег.        Санс направился к дому.        — Я надеялся, — выпалил Папирус, чувствуя все тот же комок в горле, когда Санс остановился, — я надеялся... — Надежда уже угасала, но Санс обернулся.        — На что? — Санс убрал руки в карманы. — Можешь не волноваться, что Люси выскочит, когда ты того не желаешь. Молодец. — Он пожал плечами, будто не зная, что еще сказать.        Папирус беспомощно шевелил челюстью.        — Я надеялся, — снова начал он, застряв на этом слове, — что, может, ты бы, эм... — Теперь идея казалась очень глупой. — Ты бы помог мне, как ты раньше предлагал. — Будто бы Санс все еще хочет помогать ему в чем-то. Глупость.        Вместо того, чтобы разозлиться или рассмеяться над ним, чего ожидал Папирус, Санс только уставился на него.        — И что будет, если я помогу?        К такому Папирус не подготовился.        — Ч-что? — Он поднял руки. — Я... Что ты имеешь в виду?        — Если я соглашусь работать с тобой во всем этом деле с бластерами, — проговорил Санс, лениво пиная снег, — то что случится? Мы просто вернемся к обычной жизни? Притворимся, что все в идеальном порядке? — Он искал в лице Папируса что-то, что, как знал Папирус, он не нашел бы в любом случае.        Папирус взглянул на него. Глупо. И почему он думал, что... Он вздохнул и сложил руки на груди, вздрогнув, когда Санс заговорил снова:        — Эй, знаешь же эту штуку, когда я как бы помогаю тебе подняться на ноги, но встаешь ты сам? Ну, типа потому, что я на самом деле не настолько сильный?        Папирус поднял глаза.        — Ну да.        — Когда мы начали так делать? — поинтересовался Санс. У краев его рта виднелась специфическая напряженность. — Это одна из моих шуток, или это ты что-то придумал? Кто из нас подыгрывал?        Задумавшись, Папирус понял, что не может вспомнить, когда или как они стали проделывать этот ритуал. Просто они делали так время от времени. Они так делали, еще будучи детьми.        — Не знаю, — покачал он головой. — Может, мы оба.        — Хех. Да, может, и оба, — усмехнулся Санс. Его жесткая улыбка сникла. — Папирус, может, мы просто потакали друг другу все это время?        Что?        — Не знаю, о чем ты... — Папирус вновь покачал головой, сглатывая комок в горле и чувствуя страх. — Что ты имеешь в виду?        Что это значило?        Санс опустил взгляд. Сильный ветер сдул бы его, как горсть сухих сосновых иголок. Папирус не сделал ни шагу вперед, хотя и желал сократить расстояние между ними. Как он мог пытаться предложить утешение, когда сам являлся причиной того, как выглядел Санс? Он не имел права.        — В смысле... А, неважно. Ага, я буду рад «помочь», — сдался он, показав кавычки пальцами. — Мне кажется, я делаю что-то, пока не задаю неправильных вопросов. Бросим старому бедолаге Сансу косточку. — Он рассмеялся, выдохнув небольшое облачко холодного воздуха. — Хех. Понял?        Нет, нет, он все не так понял! Не... совсем, в любом случае.        — Просто я... — Папирус замер, сжав руки. — Просто скучаю по тебе, вот и все.        Прижав одну руку к глазницам, Санс напряженно и неглубоко вздохнул.        — Боже, помоги мне, — пробормотал он. Из-под его руки вырвалась слеза, оставив след на скуле. — Я не могу так больше. Не могу. Я так не могу. Просто... — Он опустил руку, блекло улыбнувшись. — Прекрати надо мной издеваться, ага?        Когда он повернулся в этот раз, Папирус не стал его останавливать. Ему хотелось. Ему хотелось обнять своего брата. Хотелось попросить почитать. Хотелось пообещать остаться дома на ночь и сдержать свое обещание. Но уже было слишком поздно.        Было слишком поздно.

~*~

       Спустя несколько долгих тихих дней Папирус сделал последние штрихи на невероятно длинном и сложном отчете и отправил файл Альфис, чтобы она распечатала. Пора было отправляться в Новый Дом.        После недель без доспехов они казались еще неудобнее, чем раньше. Он затягивал ремни и прикреплял пластины, впивавшиеся в нежные места и нажимавшие на раны.        Вода била по корпусу ладьи, пока та спускалась по течению в Хотлэнд, где Папирус собирался забрать копию отчета. Затем ему предстоял путь в Вотерфолл, где Андайн подпишет его работу, а после — прямиком до короля Азгора. Довольно много расстояния на один день. Сейчас стояло раннее утро, но Папирус сомневался, что вернется домой до вечера.        Он задумался, сколько дохода Речная Личность получала от Королевской Стражи. Наверное, весьма прилично.        В Хотлэнде, как обычно, было очень жарко. Под кучей металла и прочих вещей было жарче — перегреться мог даже скелет. Неудивительно, что Андайн ненавидела это место так сильно. Папирусу не нравилось, каким суетливым может быть путешествие (даже у него иногда кончалось терпение, когда дело доходило до головоломок, в конце концов), но удушающий жар добавил новый уровень раздражения по отношению к Хотлэнду и его броне.        К счастью, лаборатория Альфис находилась достаточно близко к пристани. Оставив слегка дымящуюся реку позади, Папирус поднялся по вырезанным в скале ступенькам. Он никогда раньше не посещал королевскую лабораторию, но ее невозможно было не заметить — массивное белое здание, замершее на пересечении дорог к Вотерфоллу и Ядру.        После короткой озадаченности Папирус догадался, какая именно кнопка включает интерком. Пока он ждал ответа, он размышлял, почему здание называлось лабрадорией. Большинство монстров-собак предпочитали Новый Дом или Сноудин в отличие от места вроде Хотлэнда, ведь они были покрыты шерстью и все такое. Странно, что здание в таком регионе назвали в честь собаки.        Либо он что-то упускал. Он подумал, не спросить ли об этом Альфис, но решил, что лучше не стоит. Может, он спросит Санса чуть позже.        ...Ой.        ...Или нет.        Как долго он там стоял? От брони ему казалось, что в духоте его кости уже превращаются в древесный уголь; от этого терпение убавлялось с каждой секундой. Он вновь попытался связаться через интерком.        — Доктор Альфис?        — Да? — раздался неясный голос сквозь динамик.        — Это Папирус, я пришел за отчетом, который отправил тебе. — Он помрачнел. — Я не вовремя? Я тебя не отвлекаю? — Может, она занималась какой-нибудь важной наукой, пока он не пришел и не перетянул ее внимание на себя.        — Ой! — Слабый шум, будто что-то царапают. — Вовсе нет! Прости, эм... Сейчас, я открою дверь.        Дверь открылась с магнитным щелчком, и Папирус вошел в блаженно холодную лабораторию.        Сильный свет сделал бледные стены и пол практически сверкающими, а где-то вне поля зрения Папируса шипели и пищали странные машины. У северной стены располагался невероятно громадный монитор, большой стол, на котором стоял компьютер, несколько маленьких игрушек (в основном фигурки людей в странных костюмах) и впечатляющая гора из бумаг, упаковок от вредной пищи и грязной посуды.        Альфис стояла у стола, кажущаяся малышкой рядом с грудами хлама вокруг нее.        — Извини за это, — пробормотала она, оглядываясь на стопку тарелок. — Я забыла, что ты сегодня придешь. Э-э, возможно, я забыла, что сегодня... сегодня. Хех! — Она нервно улыбнулась, показав зубы.        — Уверен, ты была очень занята, — заметил Папирус, смотря, как она скрывает беспорядок. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя неуютно. Очевидно, она являлась женщиной, имеющей дела поважнее, чем печатать большущие документы весь день.        — Ну... — Альфис виновато поджала губы, — я бы не сказала, что очень занята. — Она вздохнула, покачивая хвостом. — Ч-черт, я же помню, что убрала его куда-то сюда! Извини. Он где-то здесь.        Папирус переместил свой вес с ноги на ногу, желая уже отправляться дальше, не показавшись грубым, пока она оставила свои дела, чтобы помочь ему.        — Хочешь, я помогу тебе поискать? — Его руки чесались от нужды сделать что-нибудь с той посудой, по крайней мере.        — Н-нет, ты не должен, — запротестовала Альфис. — Дай мне секунду. — Со стола сошла небольшая лавина из блокнотов. — Как у тебя дела? — Альфис убрала тарелки прочь. — Не считая этого длинного отчета.        — Нормально, — ответил Папирус. В мисках в нижней части стопки, наверное, уже росла плесень или вроде того. Он думал, где же находится кухня.        Альфис помолчала, обернувшись и окинув его взглядом.        — Это хорошо. Я просто думала, э-эм... у тебя нет зуба.        Посуда с плесенью тут же забылась.        — Да, я знаю.        Слова вышли более грубыми, чем хотел Папирус. С видом, будто бы она мысленно пнула себя, Альфис вернулась к поискам отчета.        — П-прости!        — Нет, все в порядке, — вздохнул Папирус. — Просто уже много кто мне об этом сказал. Мило, что ты беспокоишься, но это всего лишь глупая случайность.        — Эм... — Альфис уронила одну из фигурок, задев ее локтем. — Обычная случайность или... м-магическая случайность? В смысле, если хочешь, я только рада провести диагностику. Больше данных, э-э... никогда не повредит... так? — Ее губы попытались изобразить дружелюбную улыбку, от чего Альфис выглядела заболевшей.        — Ничего. — Папирус покачал головой. — Поскользнулся на льду, ничего захватывающего.        Альфис остановилась и серьезно посмотрела на него.        — Н-не очень-то убедительно, знаешь.        Папирус не ожидал от нее такого. Правда, он еще толком не знал Альфис, но пока что она выражала свое истинное мнение, только говоря о человеческих мультфильмах, которые смотрела. Во всем остальном она просто соглашалась — побочный эффект ее любезности, используемой Папирусом прямо сейчас.        — Но так и получилось, — пожал он плечами. — Эта... проблема уже почти не существует. Я в порядке.        Как у ученой, скептический взгляд у Альфис получался вполне неплохо.        — Вот как? — спросила она, смотря сверху очков. — И почему же твое состояние улучшилось?        Чувствуя дискомфорт от ее медицинского любопытства, Папирус сделал уклончивый жест руками.        — ...Практика? — Он улыбнулся. — Все как-то пошло само по себе. Все же Андайн оказалась права!        Это не было ложью. Не совсем.        — Правда? А судя по рассказу Андайн, она ошибалась, — протянула Альфис, почесывая подбородок. — Она сказала, что когда была в твоем доме, ты и твой брат вели себя весьма скрытно, рассказывая о твоих травмах. — Она нахмурилась. — Так что она с-сильно волновалась. И я.        Альфис и Андайн были гораздо лучшими друзьями, чем он заслуживал. Ощутив тошноту, Папирус опустил руку туда, где находился бы его желудок.        — Ну, теперь можешь не переживать. Моя магия возвращается в нормальное русло, как я и говорил.        Альфис нерешительно кивнула и повернулась к столу.        — Значит, ты б-больше не будешь выглядеть раненым каждый раз, когда мы тебя видим... верно?        — Э-эм, ничего не обещаю! — Папирус издал короткий смешок. — Я немного неуклюжий, — хмыкнул он, указав на дыру в его улыбке. И подпрыгнул, когда хвост Альфис стукнул по столу.        — Н-нет, — пробормотала она, хлестая хвостом из стороны в сторону. — Я знаю, каково быть неуклюжей. Т-ты не такой. ...Ой, да вот же он! — Она вытянула что-то из середины стопки из книг и бумаги, которая легко разрушилась.        Слава богу. Теперь он мог уйти, пока этот разговор не повернул в не ту сторону. Папирус взял папку с отчетом, переданную Альфис.        ...Вот только она ее не отпустила.        — Альфис? — непонимающе выдал Папирус, осторожно вытягивая отчет. Она лишь сильнее в него вцепилась. — Спасибо, но мне правда нужно идти.        Поправив очки свободной рукой, Альфис сделала глубокий вдох.        — У м-меня, эм... — Она еще раз вздохнула, чуть выпрямляясь. — У меня... не так уж и много друзей.        — Мне жаль?.. — Папирус совсем не знал, как правильно ответить. Он перестал тянуть папку.        — Мне н-нелегко нравиться другим. Я даже себе н-не очень-то нравлюсь. Но т-ты всегда т-так добр ко мне, — неуверенно улыбнулась Альфис. — Ты терпишь мою болтовню об аниме... и даже соглашаешься в том, чего не знаешь или на что тебе плевать, п-просто чтобы я была довольна.        Это еще что было? Папирус не мог представить, почему такой великолепный, успешный монстр будет о себе так думать.        — Я не терплю тебя, — заверил он, расслабляя хватку. — Мы друзья. Ты мне нравишься.        — Я знаю. — Плечи Альфис упали. — Я н-не знаю, почему. Эм... почему я тебе нравлюсь, в смысле.        Папирус уставился на нее. Может, у него и были проблемы, но это уже просто недопустимо.        — Потому что ты замечательная! — резко выкрикнул он. Как смела она думать иначе! — Ты умная, и ты хорошая. — Отчего-то ее плечи опустились еще сильнее. — И ты всегда рядом, когда я хочу поговорить, даже посреди ночи. Почему ты не должна мне нравиться?        Папирус отпустил папку полностью, и Альфис прижала их к груди, защищая себя.        — Я не хорошая, — возразила она, опустив глаза. Напрягая свои руки, она поскребла когтями по пластику папки. — Большинство разговаривают со мной, когда им что-то нужно, и я их не виню. Н-но если ты и Андайн — мои друзья, тогда у меня все нормально.        О, сейчас еще слишком рано, чтобы плакать. В таком случае от глазниц Папируса будет подниматься пар, пока он не дойдет до ладьи. Он прочистил горло, осознавая, что сейчас выглядит очень некруто, и не только потому, что у него не хватает зуба.        — Если, э-э... я могу чем-то помочь... — Альфис посмотрела на него сквозь очки. — Что угодно. Даже если тебе надо поговорить... или... — Она подвинулась, оборачивая хвост вокруг своей ноги. — Или если т-ты хочешь рассказать... секрет?.. Я... я хорошо умею х-хранить секреты, даже плохие. — Она улыбнулась, но в ее лице читалась глубокая печаль.        У него не было времени на такую эмоциональность.        — Я... эм... — Папирус потер глазницы. — Это очень мило с твоей стороны. А сейчас мне правда пора идти.        Он протянул руку для папки, но вместо того, чтобы отдать ее, Альфис положила ее на стол.        — Папирус, можно мне кое-что спросить? Я обещаю, я н-никому не скажу.        Нет.        — Это... это зависит от вопроса, — произнес Папирус, не веря, что говорит это. Нужно только протянуть руку, взять папку и извиниться. Вот что он должен сделать.        Но он так не поступил.        — Н-не злись на меня, п-прошу, — заикание Альфис ухудшалось от волнения, — н-но... когда ты ранишься, эм... — Она замолчала и сделала несколько глубоких, шатких вздохов. Ее лоб покрылся бисеринками пота, когда она вновь подняла взгляд. — Все это п-правда несчастные случаи или... или к-кто-то делает это с тобой?        Как только вопрос прозвучал, Альфис захлопнула рот. Она стояла, затаив дыхание и ожидая ответа. Или, может, ждала, что он накричит на нее.        Папирус тоже затаил дыхание. Мир, кажется, замер на месте в одной бесконечной секунде, пока Альфис произносила вопрос. Он не мог ответить. Он должен был включить суетливого себя, обидеться, сделать так, чтобы она пожалела о своем любопытстве и больше никогда не спрашивала. Она была так добра к нему; он не мог вести себя эгоистично и ставить их обоих в опасное положение.        Покусывая губу и почти излучая тревогу, Альфис посмотрела на него.        Он хотел ответить.        Боже, как же все болело. Он вытер глазницы, бегая глазами по стенам, которые теперь казались гораздо ближе несмотря на то, какой большой и просторной являлась комната.        Папирус схватил ее плотные руки, отчего она дернулась и отшагнула назад.        — Я могу тебе доверять? — Он сжал ее руки, чтобы его собственные перестали дрожать, ища в ее лице любой признак неуверенности. Под таким вниманием щеки Альфис покраснели. — Я могу тебе довериться?        Что он делал? Что он делал?        — Эм... — Альфис засомневалась, серьезно обдумывая его слова.        Часть разума Папируса, что уже радостно спрыгивала с очень высокой скалы (и тянувшая за собой его и Альфис), решила, что это к лучшему. Она должна быть уверена.        — Д-да, — кивнула она. Сглотнув и взяв его за руки, она сжала его ладони. — Ты можешь мне доверять.        Ужасная идея. Фактически, они затеяли убийство и самоубийство. Но Альфис была умной, и она бы догадалась самостоятельно. А он так устал. Он был один. Он заговорил почти шепотом, ненавидя себя за эгоизм и слабость после всего этого времени. Всех этих усилий, чтобы все оставались в безопасности.        — Спроси меня еще раз.        Альфис моргнула несколько раз и, не совсем замечая, что делает это, понизила тон голоса вслед за ним:        — Кто-то делает это с тобой?        Он был совсем один. Ему было так жаль. Он так сильно устал.        Инстинкты подсказывали, что надо отрицать, возражать, вводить в заблуждение. Папирус сделал глубокий вдох, успокаивая себя и игнорируя внутренний голос, орущий, чтобы он остановился и поступал правильно. Папирус медленно кивнул.        Альфис тихо ахнула. Высвободив одну руку, она потерла глаза, чуть ли не сбив очки.        Папирус крепче сжал ее другую руку.        — Не плачь, — твердо сказал он.        По ее лицу уже текли слезы, и Альфис всхлипнула.        — П-прости, — пробормотала она, хрипло выдохнув слово из больного горла. — Мне жаль. — Она вытерла слезы рукавом халата. — К-кто?..        — Я правда, правда не могу тебе сказать, — покачал головой Папирус. — Никогда меня больше не спрашивай. — Он нахмурился, стараясь выглядеть суровым и строгим, но подозревал, что получается из рук вон плохо. — И не пытайся узнать. Я серьезно, Альфис.        — Я н-не понимаю.        — Пожалуйста, — прошипел Папирус, подступая ближе, чтобы она не ушла. — Я уже об этом жалею. — Теперь, когда временное помешательство исчезло, его тошнило от своего поступка. Как он мог так с ней поступить? Эгоистично. Глупо. — Никому не говори. Никому. Не говори об этом, даже сама с собой, и ничего не записывай.        Альфис дрожала, распахнув глаза. Ей пришлось вытянуть шею, чтобы создать зрительный контакт, потому что он слишком далеко зашел в ее личное пространство.        — Я... я хочу помочь, — всхлипнула она. — Д-должно же быть что-то...        — Ты и так уже очень помогла, — перебил ее Папирус. — Только одним разговором. Прошу, поверь мне. — Он взял ее руку двумя своими. — Я знаю, что многого прошу, но ты должна сохранить этот секрет. Я не могу сказать, почему — просто доверься мне, это жизненно важно. Это вопрос жизни и смерти.        Так и было, и почему же он тогда так сделал? Он просто обрек ее; теперь никак нельзя было забрать то, чем он поделился.        Все еще всхлипывая, Альфис кивнула. Она гулко вздохнула, вытирая лицо рукавом.        — Я н-никому не скажу. Клянусь.        Папирус отпустил ее руку, и она повернулась к столу. Положив папку ему в руки, в этот раз она позволила ее забрать.        — Спасибо, — произнес он, вкладывая как можно больше искренности в это слово.        — П-пожалуйста, — улыбнулась Альфис. Она все еще выглядела мрачно, но более уверенно. — Спасибо, что... что д-доверился мне.        Если что в Хотлэнде и было хорошим, размышлял Папирус, уходя, так это то, что никто не заметил ни единой слезы на его лице. Жар испарил все следы влаги за секунды, оставив его лицо сухим, как... ну, как кость.