Flowey Is Not a Good Life Coach

       Папируса разбудил шелест ветра, шевелящего макушки деревьев. Короткие и мощные порывы ветра закручивали снег в вихре и выбрасывали его на сугробы. Полусонный и изумленный, Папирус уставился на деревья, покачивающиеся взад-вперед. Приглушенный шепот падающего снега и скрипящая хвоя почти усыпили его.        Ему хотелось спать. Тяжело вздохнув, он перевернулся, устраиваясь в снегу поудобнее.        Сдвинув ноги, Папирус ощутил что-то твердое, поэтому поднялся и обнаружил, что лежит по пояс в снегу рядом с бревном, на которое положил голову. Он вздохнул. При обычных обстоятельствах он бы разозлился. Теперь же ржавеющие доспехи и промокшая одежда казались мелкими заботами.        — Доброе утро, соня!        Папирус вжался в бревно, больно ударившись спиной. Флауи склонился над ним, выглядывая сквозь забор из синих костей, который Папирус возвел в панике.        — Боже, — ухмыльнулся Флауи. — Я был здесь все это время, глупышка! Ха, а ты долго спал, не то что обычно. — Он коснулся одной из костей, обжигая стебель. — Я уже начал скучать, все ждал, пока ты проснешься.        Папирус не помнил, как уснул, но он так сильно устал. Он и сейчас чувствовал усталость.        Кое-как садясь и ощущая тяжесть в жестких руках, Папирус рассеял кости. Магия закружилась вокруг него, создавая блестящий круг в снегу.        Когда кости исчезли, Флауи все же приблизился. В листах он держал какой-то предмет.        — Я принес тебе завтрак, — с заметной гордостью заявил он. — Надеюсь, тебе нравится доброженое — без проблем я смог достать только его.        Он встряхнул листья, и три упаковки с доброженым упали рядом с Папирусом.        Папирус осмотрел их. Они испачкались и немного смялись, но все равно выдержали поездку достаточно хорошо. Он только надеялся, что Флауи не столкнулся с продавцом.        — Как ты их достал? — Папирус коснулся пальцами вощеной бумаги, с которой ему улыбались логотипы, нарисованные от руки.        Флауи надулся.        — Это еще что значит? У меня как бы нет денег, Папирус, — напомнил он, показывая на себя, — а даже если бы и были, у меня нет карманов. Я просто хотел сделать для тебя что-то хорошее. — Он подмигнул. — Этот синий дурачок меня даже не видел, расслабься. Он даже не хватится пропажи.        Папирус вздохнул, разглядывая украденное доброженое. Он еще не рассматривал практические аспекты своего самоизгнания. Что-то столь мирское и банальное, как пища, было последним, о чем он мог подумать прошлой ночью. Какая-то его часть все еще считала пищу банальной.        Он отложил доброженое в сторону.        — Я не голоден.        На секунду Флауи замер, но потом вновь оживился.        — Не глупи, друг! Ты не ел целый день. Надо поддерживать свою силу.        Несмотря на это, еда Папируса совсем не интересовала. Он хотел только снова заснуть. Ничего не делать и позволить снегу дрейфовать вокруг него и... и... ничего.        Когда он покинул Сноудин, плана он не придумал, зная только, что всем будет лучше, если он уйдет. Теперь наступило утро, а он до сих пор не мог придумать ничего, кроме как уйти. Никакого будущего времени, никакого «чуть позже», никакого «завтра».        У него не было ничего. Ничего, кроме небольшой кучки доброженого, которого он не хотел, и Флауи.        — Папирус, — позвал Флауи, поднимая одно доброженое и кладя его Папирусу в его вялые руки. — Ешь. Нет смысла голодать. — Он толкнул его руку, не зная, что еще сделать.        — Не хочу.        — Я мог попасть в неприятности, добывая это, — помрачнел Флауи. Он подвинулся ближе, и его голос принял предупреждающий тон. — Мне кажется, ты грубо себя ведешь.        — Прости, — тускло отозвался Папирус, теребя упаковку, но не раскрывая ее.        Флауи вытянулся, двигаясь еще ближе и нависая над Папирусом. Тот уже привык к такому движению и даже не дернулся — только по привычке опустил взгляд.        Совсем не та реакция, которой хотел Флауи.        — Знаешь, акт о разбитом сердце довольно быстро устаревает. Я думаю о тебе, так что, по крайней мере, можешь хотя бы вежливо это принять.        Флауи схватил челюсть Папируса, заставляя его поднять голову.        — Ешь, — сказал он, показывая зубы, — иначе я сам засуну это в твою глотку.

~

       Флауи не злился. Он не мог испытывать злость, после смерти она стала лишь результатом длительного умственного упражнения. Что уж там говорить о разочаровании.        Вот только он потратил последние два часа в поисках того, что мог бы съесть Папирус. Доброженое стало гениальной идеей, как он считал. В упаковке, значит, останется чистым, перенести легко — а еще оно вкусное. Папирус должен был считать себя счастливчиком, раз уж Флауи приложил усилия, найдя что-то свежее, хотя мог просто покопаться в мусорной корзине и принести что-нибудь не совсем гнилое.        Флауи ожидал немного благодарности. Может, даже еще одного объятия. В конце концов, он ожидал, что Папирус поест.        Папирус смотрел же на него с вызовом и негодованием. Хотел ли он, чтобы Флауи выложил все свои карты? Мило. В эту игру могут играть двое. Флауи протянул стебель за одним из доброженых.        Стряхнув стебель с черепа, Папирус выхватил у него упаковку, разорвал ее и сделал укус.        Его любимчик угрюмо жевал, пронзая его взглядом.        — Так-то лучше, — довольно хмыкнул Флауи. Он отодвинулся, наблюдая за скелетом с легким чувством выполненного долга. Как только Папирус осознал, насколько голоден на самом деле, то принялся есть с меньшей неохотой. Все еще не самая приятная реакция, но Флауи решил, что не станет об этом думать.        Он не собирался давать испортить его настроение сегодня.        Флауи лениво раздумывал, как бы у бывшего него зачесались зубы от одного вида кого-то, кусающего нечто холодное. Он вспоминал худшие внезапные головные боли, появлявшиеся, когда он слишком быстро ел мороженое, и как потом ныли зубы. Неприятные ощущения, но знание, что он больше никогда это не почувствует, прибавляло им странное очарование.        Все это время Папирус игнорировал его, полностью сконцентрировавшись на еде. Он ел быстро, но аккуратно, за чем было интересно наблюдать, учитывая, что у него не имелось щек или губ или еще чего-нибудь, в чем, по мнению Флауи, он нуждался для такого дела.        — Разве не весело?        Флауи прислонился к Папирусу, складывая пустую упаковку в бумажную звездочку. Со временем Флауи смог так же ловко обращаться с листьями и стеблями, как и с пальцами. Каждый сгиб вышел четким и ровным; все в этой звезде было идеально. Он сделал их столько раз, будучи ребенком, что мог складывать их, не думая.        С технической точки зрения, предполагал он, он все еще ребенок, если растение можно считать ребенком — если Флауи вообще можно было кем-то считать. Неестественным — да. Проклятым — возможно. И, может, слегка одиноким.        Прошлая ночь оставила его в странном, задумчивом настроении.        Только то, что он не мог ощущать, не значило, что Флауи мог долго сидеть один без компании или стимуляции чувств. Он пытался, еще когда его любопытство впервые — в те-то времена — приняло тревожное направление. Он поклялся держаться от них подальше, от всех своих дорогих друзей; и мысли отступили.        Находиться в одиночестве, изолированным от других, было пыткой. Флауи не помнил, как долго он держался, разговаривая с самим собой ради того, чтобы услышать голос, отрывая лепестки и кусая стебли, чтобы напомнить себе — он реален, пусть и принял форму, которую презирает. Глупо было ждать, что изоляция излечит его.        Мысли остались, вырастая из шепота в вой и крики. Нужда увидеть что-то новое, взаимодействовать, облегчить сокрушительную скуку, что медленно и твердо убивала его, стала всепоглощающей лихорадкой.        И, испытывая жалкое подобие ужаса (ведь он разучился чувствовать), Флауи сдался.        Вес исчез.        В первые разы он был противен сам себе. Он извинялся перед каждым монстром, даже играя с ними, даже убивая их. Флауи из настоящего времени не понимал, в чем же заключалась тогда проблема. Почему он ждал так долго? Почему позволил себе бессмысленно страдать, что казалось вечностью, когда облегчение стояло так близко, добывалось так легко?        В конце концов, его действия не имели никакого значения. Никто не получал увечий или оставался мертвым — а еще никто ничего не помнил, если не считать Флауи. Никакого вреда. Благодаря этому он и оставался в здравом уме.        Пока не осознал, что уже не знает, чем ему заняться. Пока не вернулась скука, вливающаяся в него опасным ядом. Он все еще оставался один, играя с игрушками.        Играя в игры, которые застоялись.        Жизнь такая несправедливая.        Экспонат номер один все еще работал над мороженым. Бедный Папирус. Сколько раз он страдал ради удовольствия Флауи? Флауи становился его другом бесчисленное количество раз, убил его бесчисленное количество раз, оставил его скорбящим и одиноким бесчисленное количество раз. Он рассказывал Папирусу загадки и играл с ним, доводил его до сумасшествия и заставлял его ощутить каждый тон жестокости и унижения.        И всегда — всегда! — Папирус предлагал в ответ прощение, принятие. Любовь. Это сводило с ума и доводило до бешенства. Ни один другой монстр не цеплялся столь крепко за такой слабый идеал. Флауи не мог понять механизма этого поведения, как бы не пытался. Он не мог найти выключатель.        По большей части, именно это сделало Папируса его любимой игрушкой. Скелет был простым, но неразрешимым. Неуязвимым. Он был бесконечным развлечением. Он был хорошей компанией, готовый говорить, слушать и просто находиться рядом, и так вели себя лишь родители Флауи — но Папирус не имел того же плутовства, что и они. Флауи полюбил бы Папируса, если бы только мог.        Делая мысленный шаг назад, Флауи изучил последнюю мысль с каждого угла.        Так-так. Интересно.        — Немного похоже на поход, тебе так не кажется? — Флауи положил бумажную звездочку на ногу Папируса и принялся за другую. — Мой сиблинг и я разбивали лагерь во дворе, но я никогда не мог продержаться всю ночь, чтобы не вернуться в нашу комнату. Разве не жалко? Самое безопасное место в Подземелье, — фыркнул он, кладя вторую звезду, — а я все равно боялся.        Перед глазами встало то же чувство, что он испытал вчера во дворе — ностальгия? Если бы он только не был таким плаксой...        Флауи пошевелил листьями. Стоило оставаться в настоящем. Вот в чем весь трюк. Он выжимал из этой временной линии максимум удовольствия, и это даст ему силу духа пытаться снова и снова, пока он не достигнет цели.        Он поднял последнюю пустую упаковку, замечая внутри комплимент, написанный от руки. «Вы занимались спортом?» Ха.        — Сегодня можно развести костер, — предложил Флауи, разглаживая бумагу на доспехах Папируса. — Подростки постоянно так делают, поэтому никто ничего не заподозрит. Я знаю, что тебе нравится тепло.        Третью бумажку он сложил в форме сердца. Он положил его к остальным.        Закончив с завтраком, Папирус поджал ноги, роняя бумажные звезды и сердце в снег. Он постучал палочкой от последнего доброженого по латной рукавице, отчего с метрономичной точностью раздался звук: тук-тук-тук.        Любимчик Флауи уже не был таким веселым, как прошлой ночью. Флауи запыхтел, охватывая талию Папируса и ложась головой на безопасное место между наплечниками и шеей.        — Боже мой, Папирус, ты сегодня просто пессимист какой-то, — заметил он, прижимаясь к его черепу. От старых ссадин кость огрубела. — Знаешь, ты можешь поговорить со мной. Я — твой друг.        Папирус отвернулся. Он зажал палочку между зубами, беспокойно кусая ее и уставившись на деревья.        Флауи отстранился, наблюдая за скелетом, прежде чем вновь заговорить.        — Папирус, сколько ты знаешь о любви?        Он услышал, как ломается палочка, и Папирус скептически взглянул на Флауи, выплевывая обломки.        — Что, проснулся? — хихикнул Флауи.        Папирус вел себя так странно — раздраженно и отстраненно. Совсем не как прошлой ночью. Ну что ж. Вчерашнее повреждение, как и выбитый зуб, возможно, необратимо.        Учитывая сегодняшние планы Флауи, это могло стать как помехой, так и помощью — но точно говорить еще рано.        — Я говорю не о мерзкой сентиментальной любви, — пояснил он, специально подбирая слова. — Я имею в виду ЛЮБОВЬ.        Папирус медленно покачал головой, будто не слыша разницы.        — Черт, Папирус, ты такой невежа, — заявил Флауи, хмуря брови в притворном недовольстве. — Ты стал сильнее с тех пор, как мы начали тренироваться, да? И твоя магия теперь более мощная.        Папирус недоверчиво разглядывал его лицо.        — Да, — тихо согласился он.        Неужели глупенький идиот и правда не размышлял об этом раньше? Наверное, нет.        — Любые тренировочные схватки не могут ее дать. Ты должен сражаться по-настоящему. Ты должен хотеть причинить вред. — Флауи захихикал, придумав шутку. — Любовь зла!..        Свернувшись калачиком, насколько позволяла броня, Папирус обнял колени. Он хмурился, но не знал, чему именно. Или, может, его просто тошнило. Он съел то доброженое довольно быстро.        — Ты не там, где мог бы быть, учитывая все обстоятельства, — протянул Флауи, взмахнув листом. — Мы можем лучше.        Папирус напрягся.        — Не то чтобы это так легко, — пожал листьями Флауи. — Те, кто злятся, самодовольны или чувствующие боль — они зарабатывают ЛЮБОВЬ как нечего делать! Но кровоточащее сердце вроде тебя... — Он драматично вздохнул. — Все это время и усилия, а ты до сих пор отстаешь.        Папирус был патологически милосердным. Даже в те редкие случаи, когда Флауи удавалось вытолкнуть его из милосердия в чистейшую ненависть, он возвращался за линию через несколько секунд. Будто бы его всепрощающая натура имела гравитационное притяжение. Сингулярная доброта.        Флауи понял, что пребывает в отчаянном любопытстве. Если бы только у него было время для краткосрочной цели, он хотел бы узнать, можно ли вылечить Папируса. Может, скелет все еще оставался мягким, но он улучшился. Этот прогресс они выстрадали вместе, и Флауи не хотел видеть, как он тратится впустую. Он хотел увидеть Папируса в его лучшем проявлении.        Что же по-настоящему выбросит его за ту линию? Флауи желал знать.        Папирус очевидно был готов причинить вред сильнее, чем обычно. Какое же препятствие они должны были пересечь? И близко ли оно? Что случится, если милый, глупенький Папирус освободится?        Флауи мог держать пари, что что-то удивительное, восхитительное. И он хотел это увидеть.        Он мягко потянул Папируса на ноги, убирая стебли, лишь убедившись, что любимчик не плюхнется обратно в снег.        — Скажи мне, Папирус, — прощебетал Флауи, — что ты скажешь насчет небольшой прогулки?

~*~

       Несмотря на ранний час, «У Гриллби» был забит жителями Сноудина. Некоторые пришли, чтобы ответить на вопросы стражи, некоторые наспех создавали поисковые группы, хотя конкретного плана так и не появилось. Судя по обрывкам разговора, улавливаемым из общего гула, добрая часть пришла только ради сплетен и участия во всем спектакле.        — ...смотрел за моими детьми! Не могу поверить...        — ...знаю, что они говорят насчет...        — ...с теми двумя всегда было что-то странное, если спросите меня...        Усевшись в самом дальнем углу, Альфис опустила голову на руки, всхлипывая и глядя мутными глазами, обернув хвост вокруг лодыжки. Она не спала всю ночь, помогая Андайн и местным стражникам перевернуть город с ног на голову. Их поиск ничего не дал. Даже меньше, чем ничего — вся эта беготня повредила все следы и специфические запахи, что могли бы использовать местные следопыты.        К этому времени Папируса не было уже несколько часов. Каждая проходящая минута отбрасывала его от них все дальше и дальше.        В течение ночи Альфис успела позаимствовать телефон каждого монстра, которого только могла, но каждый ее звонок переключался на голосовую почту. Ее камеры наблюдения не видели никакой активности на дорогах. Она была в глубочайшем недоумении.        Перед ней с глухим стуком опустилась оловянная кружка, полная пива, выплескивающегося через край. Альфис посмотрела на изможденное лицо Андайн, и капитан стражи села рядом с ней.        Они молча разделили напиток, размышляя о дальнейших действиях. Ночь была долгой. Все устали, и еще оставался Санс, но сперва нужно было найти Папируса. Никто из них не знал, почему он убежал, когда его мучения наконец окончились, но, судя по его вчерашнему поведению, ничем хорошим это кончиться не могло.        Дверь распахнулась, громко ударяясь о стену.        Бар умолк.        Тем, чей силуэт показался в двери, на чьей одежде прилипли кусочки соломы, чьи глазницы сияли слишком ярко и даже как-то маниакально, оказался Санс. Его трясло так сильно, что можно было расслышать звук.        Его взгляд проскользил по толпе и остановился на Андайн и Альфис.        — Где он?

~*~

       В лесах было мирно и спокойно. Красиво, как на картинке.        Флауи тщательно осматривал место. Никаких движений в подлеске, никаких звуков. Последний час прошел точно так же; похоже, они и правда остались одни. Чего и следовало ожидать...        Терпение. Флауи жаждал начать испытание, но понял, что по-своему наслаждается ожиданием. Что произойдет? Как пройдет тест? Пройдет ли его Папирус или нет? Флауи знал, что к концу дня узнает ответы, но пока что мог только думать и ждать.        Если бы не было необходимости вести себя тихо, Флауи бы даже насвистывал.        Вокруг них лежал чистый снег, который не трогали неделями или месяцами, пока сверху не образовалась ледяная корка. Без дополнительного веса брони Папирус наверняка смог бы пройтись по поверхности. А сейчас он прорвал корку, утопая в снегу по колено.        Любимая игрушка Флауи была достойна особого эпитета. Папирус бродил по снегу в медленном темпе, как солдат с часовым механизмом внутри. Он смотрел прямо перед собой мрачными глазницами, держа безразличное лицо. Флауи не мог понять, думает ли он о чем-то или просто ходит, не размышляя.        В любом случае, это новое безмятежное поведение захватывало. В большинстве Папирус представал перед ним абсолютно открытой книгой. Флауи не догадывался, что может проходить через эту пустую головешку прямо сейчас, но точно не одна из милых глупых бессмыслиц, занимавших мысли скелета чаще всего. Это было невероятно.        Не считая того легкого сопротивления насчет доброженого, Папирус вел себя на удивление послушно весь день. Ни одного дерзкого ответа, ни одного вопроса. Комбинация тихого, таинственного спокойствия и идеальной кроткости восхищала Флауи, и его надежды продолжали расти.        Эта временная линия может стать той самой. Сегодня может настать день, когда это наконец произойдет.        Если Папирус пройдет тест, это не только послужит доказательством идеи, вложенной в его маленький эксперимент, но и... о, наблюдать будет просто изумительно! Флауи даже не расстроится, если ему придется сбросить все сразу после того, как он увидит...        В первый раз за долгое время по его стеблю пробежала небольшая дрожь предвкушения.        Все пройдет просто отлично.

~

       Папирус шагал по глубокому хрустящему снегу. Он мало обращал внимания на окружение, дрейфуя в странной, трезвомыслящей апатии. Флауи двигался рядом, не выскакивая через какое-то время, как обычно, а просто прорезал замерзшую землю так же легко, как рыба — воду.        Флауи направил его глубже в леса, настаивая, чтобы они держались подальше от дороги. Единственными звуками там были приглушенный хруст ломающейся ледяной коры у снега и его шаги. Они не говорили — не то чтобы Папирусу было нечего сказать. Флауи время от времени указывал, куда повернуть, и Папирус без слов делал так, как ему говорили. Это проще, чем спорить.        Он не думал, что за испытание ему предстоит. Его это не волновало. Чем бы оно не являлось, оно не имело значения. Прохождение теста или провал казались ему одинаковыми.        Папирус заставил себя вспомнить, что Альфис все еще в опасности. Он попытается ради нее.        У толстого слоя деревьев Флауи что-то довольно прочирикал и остановился, не пропуская Папируса дальше прижатым к его нагруднику стеблем. Папирус поднял взгляд с земли, ожидая инструкций.        — Тихо, Папирус, — шепнул Флауи. — Настало время для твоего испытания. — Он разглядывал поляну впереди, хитро улыбаясь. — Ты отлично справишься, так что не волнуйся.        Папирус пожал плечами. Впервые он и без того не волновался. Он слишком устал и был все еще ошеломлен для этого. Лучше просто покончить с тестом как можно быстрее.        — Так, молчи, — приказал Флауи, коснувшись кончиков стебля рта Папируса. Другим он показал на поляну. — Видишь там сноудрейка?        Папирус проследовал взглядом. На поляне находилась одинокая сноудрейк, что-то делающая в снегу. Через секунду Папирус узнал ее как одну из тех подростков, которые когда-то давно нашли его и Флауи холм. Он кивнул.        — Я хочу, чтобы ты убил ее.        Голова Папируса закружилась, и он почти упал на колени. Только быстрая реакция Флауи удержала его в вертикальном положении: он торопливо вытянул стебли, поддерживая его.        Флауи тихо рассмеялся, слегка встряхивая Папируса.        — Ты в обморок собрался падать? Боженьки, Папирус, ну ты и зануда.        — Что?.. — Разум Папируса с трудом пытался осознать настоящий момент. — Ч-что ты сказал?        — Ты в первый раз все прекрасно услышал, глупый, — ухмыльнулся Флауи, показывая зубы.        Сноудрейк все еще занималась своими делами, будучи в блаженном неведении. Папирус чуть-чуть слышал, как она напевает себе под нос.        Флауи наблюдал за девушкой, точно за неприятным насекомым.        — Вот оно, твое испытание. Сделай это, и я прощу твой разговор с доктором Альфис и то, что ты все испортил.        Должно быть, это шутка. Флауи устроил какой-то больной розыгрыш.        — Я... я не могу! Я не могу так сделать! — Папирус поднял руки, и в его перчатках заскрипели кости. — Я думал... разве ты не хотел, чтобы я стал героем? Я должен защищать людей, не... не...        Флауи неодобрительно улыбнулся.        — Ну что ты, надо же разбить пару яиц, чтобы сделать омлет, верно? Благодаря этому ты станешь гораздо сильнее, ты даже не представляешь. — Интересно, сколько уровней ты наберешь: один или два? Не слишком удивлюсь, если два.        — Я не буду! — прошипел Папирус, зло уставившись на Флауи. Он дрожал от гнева, ярости и магии одновременно. — Я никогда...        — Вот поэтому ты всегда и жертва, Папирус, — перебил Флауи, сплевывая. — Ты отказываешься идти далеко! У тебя столько возможностей, а ты их тратишь попусту!        Папирус указал на сноудрейка, взмахнув рукой, точно мечом.        — Она ребенок.        Не впечатлившись, Флауи закатил глаза.        — Я тоже им был.        — Это не...        — Хватит. — Флауи щелкнул стеблем, хватая Папируса за запястье. — Не порть все хотя бы для меня, друг. Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться. Не такая уж, — он приблизил лицо, — и большая. Проблема. Один удар. Все, чего я прошу.        Папирус рефлекторно принялся вырывать руку. В его глазницах уже кололись слезы, а в груди нарастала тяжесть.        — Я не буду этого делать! Не буду убивать ребенка просто потому, что ты мне так сказал. Мне плевать!        — Трясешься ты слишком сильно для того, кому плевать, — улыбнулся Флауи. Он окутал стеблем руку Папируса до самого локтя и сжал ее, усмехаясь с того, как взвыл Папирус. — Позволь пояснить: либо ты убиваешь сноудрейка, либо я убиваю тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас.        Папирус изучал широкую, веселую улыбку Флауи. Все следы злости исчезли, и почему-то это пугало больше, чем сама угроза.        — Ты сомневаешься во мне? Ты знаешь, на что я способен, Папирус? — Флауи склонился еще ближе, и они столкнулись лбами. Он заполнял поле зрения Папируса желтым размытым изображением.        Стебель ослабился, и Папирус попятился назад.        — Помни, что я тебя еще жалею, дружище, — заметил Флауи, показывая острые зубы. — Делай выбор. Только не заставляй меня ждать слишком долго.        С этими словами он протянул стебель и вытолкнул Папируса за край деревьев.        Папирус смог только встать ровно, чувствуя легкость и слабость в коленях. Он с трудом прошел несколько метров и остановился. Целую минуту он стоял, оперевшись на ствол и ожидая, когда мир перестанет вращаться.        Ему хотелось вернуться в утро: он проснулся, уверенный, что худшее уже случилось, что он потерял все. Он опустился на самое дно, падать уже некуда.        Как же он ошибался. Ситуация всегда могла ухудшиться.        Жизнь всегда может только ухудшаться.        Вдруг он ощутил своего рода клаустрофобный приступ. Папирус медленно опустился на колени, проводя пальцами по дереву, и его позвоночник согнулся, как ветвь, перегруженная снегом. Он прижал свободную руку к рту, скрывая отчаянный стон, который он не мог удержать.        Выхода нет. Флауи никогда не будет удовлетворен. Он всегда найдет еще что-то, что можно забрать — еще одну вещь, что можно разрушить и осквернить. Это никогда не кончится.        Это никогда не кончится.        Он хотел, чтобы кончилось. Так вот каково это — быть слишком уставшим, чтобы продолжать? Он хотел, чтобы все прекратилось: страх, страдания и боль. Если теперь в его жизни останется только это, тогда стоит вернуться с Флауи и покончить со всем этим. Он сомневался, что Флауи пощадит девушку, когда убьет его, но оставался малюсенький шанс, что потом путь окажется чист. Она была невинна и не заслуживала подобной судьбы.        Папирус заставил себя встать и обернуться, однако его трясущиеся конечности не желали слушаться. Он вновь опустился на колени, глотая воздух, в котором даже не нуждался, и стараясь прийти в себя.        Он находился так близко к концу деревьев, что сноудрейк точно увидела бы его, если бы обернулась. Он должен решить.        Он должен... Должен...        Нет.        Может, ситуация и казалась безнадежной, но Папирус не собирался умирать. Он, конечно, устал, но не настолько.        Оставался только один вариант.        Поднимаясь, Папирус сделал глубокий, дрожащий вздох, подготавливая себя к тому, что собирался сделать. С руками, окутанными синей магией, он вышел на поляну. Он не спешил, помня о том, как гремят его доспехи, и негромко шагал по глубокому снегу.        Убей или будь убит.        У него совсем не было выбора.        Когда он стоял в нескольких шагах от сноудрейка, она наконец заметила его присутствие, поворачиваясь лицом.        — Ой! — Девушка расправила перья. — Мистер Папирус, вы чертовски меня напугали! — Она оглядела его с ног до головы. Вокруг нее появились ледяные кристаллы, когда она нервно захихикала: — Вы, эм... вы в порядке?        — Слушай меня, — резко прошептал Папирус. — В лесу небезопасно. Ты должна бежать к городу так быстро, как только сможешь. Сейчас же.        Она моргнула, пока он направлял ее к деревьям на другой стороне.        — Э-э... полегче, чувак...        Легким движением руки Папирус вызвал длинные кости позади себя, готовые вырваться вперед. От его нагрудника отскочил маленький клинок ледяной магии. Папирус покачал головой.        — Не пытайся драться, — твердо сказал он, наблюдая, как дрожащая сноудрейк собирает перед собой весь свой лед. — Просто беги.        Почему она не двигалась?        ...Девушка смотрела на что-то за ним широкими напуганными глазами. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы понять причину. В его голове зазвучал хруст снега: четкий, как ломающаяся кость, и приближающийся.        Время вышло.        — Не стой здесь! — крикнул Папирус, вызывая бластер. — Уходи!        Повернувшись, Папирус поднял забор из костей перед собой, и в него врезался первый град пуль. Рассыпались как пули, так и кости.        Он смутно слышал, как сноудрейк кричит и зовет помощь, а затем убегает в леса. Направив бластер на Флауи, он выстрелил. Бластер потянул за его душу, забирая магию. Воздух наполнился запахом грязи и жареной растительности.        Перед тем, как бластер полностью испарился, поднялся барьер из костей. Папирус собирался держать Флауи на расстоянии так долго, как только получится. Он собирался атаковать всем, что у него только было.        Он не мог победить, но мог выиграть время, чтобы она сбежала. И этого должно хватить.