Сами вы сволочи...

15. Гибель Маэстро.       Самолёт летел между облаков, поднимаясь всё выше и выше. Пацаны сидели под стенами машины и спокойно о чём-то трындели своей «матной» речью. Мои колени тряслись как никогда сильно, голова раскалывалась от умопомрачительной высоты и смены давления, а зубы выбивали барабанную дробь.       — Ну, Совка, ну, что ты, в самом деле? — Кот положил свою ладонь на мою спину. — Ты же с парашютом прыгаешь, а не просто так!       — А вдруг он не откроется? — простонала я, стеклянными глазами глядя в пол.       — Ну, хватит! — парень повернул пальцами моё лицо в свою сторону: — Это у тебя нервное! Всё нормально будет!       Да, Кот, спасибо, конечно, но страх высоты сильнее веры в твои слова. Я всей душой ненавидела всё то, что было выше двух метров от земли, а тут… Я даже не знаю, какая тут высота!       Маэстро, сидевший напротив, растеряно осматривал свой парашют.       — Совка, почему у меня твой парашют? Мой-то, небось, под твоей задницей?       — Ой, и правда! — я привстала, вытащила из-под седалища свой и увидела написанную жирным шрифтом кличку парня. — Просто какая разница? Они же одинаковые!       — Ну, своя рубаха ближе к телу! — с умным видом произнёс Маэстро и показал щербатый зуб. Он быстро-быстро что-то чёркал коротеньким карандашиком на обрывке листа бумаги в линейку.       — Тоже мне, нашёл пословицу! — прыснула я, обмениваясь парашютом с парнем, который передал мне скомканный клочок бумаги.       — После прыжка прочтёшь! — шепнул он мне, подмигнув лукавым голубым глазом.       — Ладно… — я пожала плечами и услышала устрашающий голос:       — Так, кольцо в руки и вперёд по очереди. Совка, ты первая!       — Чего я-то? — проскулила я, выходя вперёд.       — Потому что дамы — вперёд! — засмеялся Заяц, за что получил подзатыльник от Кота.       Я подошла к дверному проёму, и глаза заполнил ужас — всё казалось таким маленьким, будто муравьиным, и ещё и затянутым облаками. Я резко обернулась, окинув всех взглядом а-ля «прощайте, други» и заметила, как зло посмотрел на Маэстро Студер. Что-то тут нечисто…       — Да иди уже! — со спины послышался голос Окуня и чьи-то руки вытолкнули меня из самолёта. Всё вокруг поплыло, закружилось. В желудок как будто свалился кирпич. Этот невидимый «кирпич», будто нажал «кнопку», от чего рука дёрнула за кольцо и надо мной раскрылся спасительный купол парашюта. Теперь всё, что было на земле, потихоньку росло в моих глазах и я взглянула по сторонам: вон летит один, второй, третий…, а это что?!       Одна из мальчишечьих фигурок летела вниз камнем, не раскрывая парашюта…       — Да что же ты? Дёргай за кольцо, придурок! — прошептала я про себя — закричать не хватало воздуха… …Тут «придурок» с глухим шлепком упал на землю, от чего в сердце что-то мучительно сжалось. Кто это?       Мои ноги почувствовали землю и я быстро отцепила от себя амуницию и раскрытый рюкзак, в котором был мой парашют. Я стрелой летела к скрюченному телу, вокруг которого собрались инструктора и Вишневецкий. С разгону свалившись на колени возле опустевшего «сосуда жизни», я принялась стягивать с головы пострадавшего шлем и из глотки вырвался протяжный крик… крик от сильнейшей душевной боли…       Маэстро…       Я гладила его окровавленное лицо и взъерошенные волосы, приговаривая:       — Почему?.. Маэстро, миленький, как же так?..       Вокруг уже собрались приземлившиеся парни — Принц, Окунь, Заяц, Шкет, Тяпа, Кучер, Кот… Последний присел рядом со мной, пытаясь поднять с земли, но мои ноги будто пустили в неё корни… Вымазанные кровью Маэстро руки сжимали его куртку, а глаза ничего не видели из-за застилавших их слёз… Голова раскалывалась ещё сильнее, чем на высоте, а в ушах звенело…       — Кто парашюты укладывал? — сквозь звон услышала я голос Антона Вячеславовича.       — Я укладывал! — послышался второй голос — какого-то пожилого лейтенанта. — У него трос оборван, смотрите!       И все увидели обрывок троса с кольцом в мёртвой руке Маэстро… А ведь я сейчас могла бы быть на его месте! От мысли об этом я даже перестала реветь и поднялась с земли:       — Это из-за троса, да? — спросила, всхлипнув, у лейтенанта.       — Ух ты, это кто так здорово шпильки загнул? — он показал на согнутые шпильки на парашюте. Вишневецкий повернулся к нам, оглядев каждого жгучим, злым, холодным взглядом:       — Кто? — послышался его сухой голос.       И вдруг раздается дикий, душераздирающий крик Тяпы: — Студер, сука! Это ты, подлюга позорная!.. Ты шпильки загнул, пидор гнойный!.. Ты его убил, сволочь!       Он рвёт со своей груди автомат, но тут же был пойман Котом. Я посмотрела на Вову — холодный и безразличный взгляд… Сука… Я подошла к нему и резко ударила ногой в паховую зону:       — Ах, ты, сучий потрох! Как ты мог! Ты такого парня завалил, ебать тебя во все щели! — я заорала ему в лицо всё, что накипело на душе, но тут же была отстранена Вишневецким, шепнувшим мне на ухо:       — Я разберусь!..       Я усмирила свой гнев, выливавшийся наружу сильной струёй, будто перекрыв кран внутри своей души. Антон Вячеславович подошёл к Студебеккеру, заглянул прямо в сощуренные зелёные глаза:       — Ты?       — Ну я… — криво ухмыляясь, отвечает Вова Студер.       — Зачем?       — Я еще месяц тому назад его в «буру» проиграл. А для вора карточный долг — сами знаете… Все руки не доходили. Ну и хотелось как-то посмешнее устроить… Ничего получилось, да?       Мне захотелось его убить… Слишком многих людей он забрал из моё жизни: сначала Сенька, потом Акелла, а теперь Маэстро… Замечательный, добрый и весёлый Маэстро, подымавший даже самое скудное моё настроение своими песнями, шутками…       — Все в грузовик! — сказал Вишневецкий и все как один двинулись к машине. Кот обнимал мои плечи, Тяпа спрятал лицо на моём плече. Грудь спирало тисками боли и ненависти к Студеру…       — Гляди! — окликнул меня Художник, указав куда-то в сторону. Я лениво повернула голову — военные вели Студебеккера к тому месту, где должны были закопать тело Маэстро…       — Без суда не имеете права — я малолетка! — орал Вова.       Тут меня осенило — они закопают его живьём!.. Срань господня, как же правильно иногда поступают эти взрослые…       — Давно пора! — процедила сквозь зубы я, прикрыв глаза, из которых одиноко скатывались слезинки.       И тут я вспомнила — записка…