Dies irae

— Ты ебу дал?       «А действительно, какого пениса я это сказал? Чем я вообще думал? Видимо, им и думал. Так. Так, так, так. Успокойся и соберись. Наверное, дело в том, что я в данной эмоциональной ситуации, на нервах, так сказать, выдал то, о чем думал последние несколько лет». Прикрыв глаза, я стал ожидать, что она скажет дальше. Шумно выдохнув, я все-таки решился открыть глаза, что далось мне с трудом, видимо, от неслабой такой потери крови, в организме совсем не осталось сил, и посмотрел на Алису. Ее взгляд был обращен ко мне, но он был до ужаса холодный, будто отсутствующий, глаза были словно закрыты какой-то полупрозрачной пеленой, чуть туманные. Мне стало страшно… нет, не то слово. Жутко. Ужасно. Неприятно.       Она смотрела на меня с неким презрением, отвращением, но при этом разглядывала мое поврежденное, истерзанное тело. Мне было абсолютно не до того, чтобы закрывать руками нагое тело, да и не из самых стеснительных я. Меня больше беспокоило то, что я еще долго не увижу свободы. Нет, надо все-таки выбираться.  — За тобой скоро придут, — коротко обронила она.        «Придут? Кто придет? Неужели опять пытки?» Я смотрел на девушку, искренне надеясь, что все наладится, что сейчас я проснусь, да, Господи, хоть как-то отсюда выберусь. Тут Алиса поднялась со стула, как-то странно улыбнулась, взяла ведро с пола, которое до этого я не замечал, достала ключ на ленте, что висел у нее на шее, вставила его в замочную скважину и повернула. «Неужели она меня выпустит? Да нет, такое только в играх бывает. Ничто меня не спасет…» Она зашла в камеру, достала из ведра губку, стала омывать меня. Это было одновременно приятно и мерзко, холодно и больно. Покрывшись мурашками, я сидел и не рыпался, позволяя ей делать, что должно. Конечно, у меня появлялась мысль вырубить ее, и физически я мог это сделать, но сделать ей больно? Нет, это выше моих сил. Как же я попал.

***

      Тем временем за дверью послышались шаги. Громкие, тяжелые… я сразу их узнал. Остается лишь надеяться, что нож у него стерильный. Дверь открылась, судя по всему, с ноги, в проеме, оперевшись на косяк, стоял мужчина, в плечах шире, чем два меня. Жестом он выгнал Алису из помещения, а сам подошел ко мне и криво усмехнулся. Одной рукой подняв и закинув на плечо, он потащил меня к какой-то установке, напоминающей с виду крест. Видимо, к нему меня в прошлый раз привязывали. Неужели ничего нового? Может, тогда выдержу. Наверное.       Только я, если так можно сказать, обрадовался, как очень высокий темнокожий мужчина в костюме врача, появившийся в дверном проеме, склонив набок голову, чтобы просто поместиться, все мне обломал. Пока я висел на плече здоровяка, который, судя по всему, доставал веревки, этот стремный негр (нет, я не расист) стал медленно приближаться. Почему-то, может, потому, что он держал в руках столовые приборы, а именно нож и вилку, а может, потому что он чертов негр с ростом в полтора Валуева, мне стало очень и очень страшно. Пока я разглядывал этого эпатажного мужчину, я и не заметил, как оказался на чем-то вроде операционного стола, да еще и связанный. Что у них за любовь к бондажу? Сударь Инквизитор, что почти любовно завязывал узлы веревки, надменно усмехнулся, когда мужчина, чьи глаза можно описать только так: «очи чёрные, очи жгучие, злоебучие», наконец подошел и медленно, растягивая слова, начал говорить. А говорил он так затянуто и скучно, что я уже не помню, о чем была речь, но там было что-то про бога, жертвоприношения и Адама с Евой. В общем, я наконец сделал окончательный вывод: секта. Гребаная секта.       «Доктор» подошел еще ближе, я бы даже сказал, что непозволительно близко, и, окунув нож в какой-то раствор, сделал небольшой надрез чуть ниже моих ключиц, на что я лишь прокричал нечто нечленораздельное, какую-то помесь «пидорас» и «заяву накатаю», но это почему-то ничем мне не помогло. Срезав небольшой кусочек моей плоти, он поддел его вилкой и с удовольствием и видом великого дегустатора поместил кусок меня в свою ротовую полость и, прожевав, проглотил. «Каннибалы. Почему со мной вечно случается какое-то дерьмо?» — лишь пронеслось в моей голове. — Прекрасный вкус. Это точно нужный нам человек, — все так же растягивая слова, произнес мужчина во врачебном халате, после чего он приказал Инквизитору подготовить меня к какому-то ритуалу и удалился.       Я не успел разобраться в происходящем, у меня не было времени даже испугаться: поток собственных панических мыслей прервался шумным хриплым вздохом, когда нечто, отдалённо напоминающее резекционный нож, потревожило порезы, оставленные несколькими днями ранее. Кто бы мог подумать, что эта сухая зудящая боль может быть такой раздражающей, что её хотелось просто выдернуть из-под кожи. Лезвие почти бережно рассекло кожу точно там же, где были оставлены предыдущие порезы, и, погрузившись глубже, провернулось. Я чувствовал, как расходятся под ним мягкие ткани, как обрываются лоскутками мышцы, как вспарываются и сбиваются в единое месиво мелкие капилляры, из которых резко и коротко брызжет кровь, оседая множеством мелких капелек. Нож почти доходил до кости, кажется, я ощущал, как он её царапает, но дальше не идёт. Боль накатывала и отступала волнами, то оставляя в кратких секундах спокойствия, то принося новую порцию дробящих мозг ощущений, от которых хотелось просто открыть рот и завопить, покуда голосовые связки не разорвутся, словно бумажные. Но я отчего-то был уверен: кричать нельзя. Нельзя во что бы то ни стало, не могу позволить себе дать слабину, позволить тем, кто меня захватил, почувствовать себя хозяевами положения. Привязанные к столу руки сжаты в кулаки до онемения в ладонях, а нижняя губа искусана до крови, стекающей вниз по подбородку тонкими струйками, когда добрый дядя Инквизитор прекратил проворачивать в моей руке нож и вынул его. Я никогда не был слабонервным человеком, но лезвие, от и до перемазанное кровью и ошмётками мышечной ткани, выглядело действительно омерзительно. Позволив себе выдохнуть, я разжал кулаки и поморщился: наверняка это ещё только самое начало, а я уже блевать готов.       Передохнуть мне не дают, кончики щипцов осторожно обхватывают ноготь, на мгновение расслабляя, холодя кожу. Вновь я наполнил и опустошил лёгкие, а в следующий миг грубо дёрнул руками так, что тугие верёвки впились в кожу. Щипцы сомкнулись и скользнули, выдёргивая ноготь, продолжая сжиматься. Переводя дух и силясь унять бешеное сердцебиение, я морщусь от режущего слух звука, с которым ногтевая пластина раскалывается и вырывается из лунки, а её мелкие кусочки входят под кожу. Следом за первым ногтем идёт второй, затем третий, четвёртый — я почти смиряюсь и почти терплю, ближе к концу этого этапа пытки мой палач становится грубее, и на месте кончиков пальцев остаются обрывки мыщц с торчащими обломками костей, обливающиеся густой тёмной кровью. Я даже почти успокаиваюсь, ведь что толку бесноваться, но громкий хруст вырывает меня из моей флегматичной прострации. Глубокий вздох срывается на вопль, и я пропускаю кислород в лёгкие резкими вздохами-криками, заглушая звук дробящихся костей. Не слушать, не слушать, только не вслушиваться. Это не прекращается, и я давлюсь воздухом, выплёвывая кровь, наполняющую рот из ранок в прокушенных губах.       Вдох-выдох.       Сжимаю и разжимаю, с позволения сказать, пальцы, которые ещё слушаются, с чуть запёкшейся на них тёмно-алой массой. Очередной удар молотка впечатывает кисть в поверхность стола, выворачивая её под немыслимым углом, и я неожиданно осознаю, что мне щекотно. Вот так вот. Только что орал от невыносимой боли, а тут — только бы не заржать, только бы... Истерические смешки-всхлипы всё же прорываются, и я широко улыбаюсь. Будь здесь нормальный человек, он бы наверняка испугался багровой от крови ухмылки и окровавленных зубов, но Инквизитор лишь посмотрел на меня и мои похихикивания так, будто я конченный дебил. Кажется, адреналин двинул в мозг слишком сильно, возникает безумная идея плюнуть смесью крови и грязи ему в лицо, но потом я внезапно вспоминаю, что пиздостраданиями и склонностью к суицидам я не страдал никогда.       Вдох-выдох.       Прозрачная пелена перед глазами расступается, позволяя слезящимся от боли и запаха свечной гари глазам выхватить всё ту же мрачную обстановку, бурые пятна на стенах, кровавые потёки на моём теле, мрачно-величественного человека, склонившегося надо мной. Я запрокидываю голову до упора, взгляд судорожно, хаотично скачет с предмета на предмет, силясь зацепиться за что-нибудь относительно безобидное и, будто назло, утыкается в то, что осталось от моих кистей. Я сжимаю челюсти до боли, удерживая внутри рвущийся наружу истеричный визг, который сметёт привычный мир и перевернёт с ног на голову; главный символ того, что к чертям полетели все мои многолетние тренировки по контролю эмоций. Тело пробивает мелкая дрожь, а в сознании тревожно бьётся запертой птицей паническая, но логичная мысль, что в такой ситуации хер поконтролируешь эти свои эмоции. Наконец-таки с трудом отвожу глаза от своих изуродованных конечностей. Чувствую, как дёргается кадык, губы готовы разомкнуться и дать волю оглушительному почти вою. Опускаю веки, с силой вжимаясь в поверхность стола. Проклятье, он был таким прохладным, но сейчас нагрелся от моего вспотевшего тела и точно обжигает. Я лишь крепче стискиваю зубы и буквально силой заставляю уняться свою панику, загоняю подальше в глубь сознания вырывающуюся из-под контроля истерику. Мой экзекутор неожиданно отвешивает мне пощёчину, затем другую, и я, слыша отдающийся в ушах стук собственного сердца, кажется, успокаиваюсь.       Снова вдох-выдох. Паника выпускает посиневшее горло из своих цепких пальцев.       Понемногу отпускает, и волна истерики отступает, оставляя холодный, безразличный ужас вместе с окончательным осознанием того, в каком я положении. В горле пересохло, перед глазами плясали мутные алые пятна, кровь ускорила свой бег до того, что болезненно пульсировала в области висков, сбивчивое шумное дыхание перемежалось почти предсмертными всхрипами. Довольно реалистичными, кстати. Пальцы на правой ладони шевелиться отказывались совершенно, левая же вовсе раздроблена. Мои глаза в шоке расширяются и сужаются, когда до меня полностью доходит, что всё это вряд ли заживёт. Тем временем Инквизитор слишком резко запускает руку в карман, отчего я пытаюсь отстраниться от него, насколько это возможно в моём положении, стараюсь вырвать привязанные руки и сдираю запёкшуюся корочку. Хлопки, с которыми лопаются уцелевшие капилляры, действуют на сознание, будто дёргая последний спусковой крючок. Рвусь вперёд, игнорируя верёвки, растёршие кожу до блестящей кровавой плёнки, оказываюсь жёстко возвращён ими же в исходное положение и довольно болезненно прикладываюсь затылком о стол. Палач ударяет меня по лицу снова, на этот раз сильнее, я сплёвываю осколки нескольких зубов, давясь и кашляя кровью. Бесполезно, всё абсолютно бесполезно в моём положении. Нужно терпеть, но нельзя дать повод думать, что я сдался. Чёрта с два. Мужчина наконец вынимает вторую руку из кармана, и я несколько секунд в состоянии полнейшей обескураженности рассматриваю тонкое светлое перо. Перо, блядь! На задворках сознания снова звенят отголоски не до конца угашенной истерики, прорывающейся новыми краткими смешками. Длинное, чуть изогнутое, кажется, лебединое. Я глазами психа смотрю на этот не запачканный ничьей кровью предмет, кажущийся просто очаровательным на фоне окружающей обстановки. Мягкое, пушистое, белое... Можно погладить?       Я дёргаюсь, когда Инквизитор грубой ладонью проводит по моей коже, стирая размазанную по ней кровь. Перо медленно, по изящной дуге летит в мою сторону и на миг повисает в миллиметрах от меня, а я слежу за ним расширившимися глазами, не желая выпускать из виду. Тонкие белые волоски почти ласково касаются кожи, и тут до меня доходит, отчего игравшая на губах полубезумная ухмылка мигом угасла. Щекотка. Звучит забавно, на деле же — одна из жесточайших пыток.       Я изо всех сил пытаюсь вжаться в стол, прекрасно понимая, какой отклик можно получить от напряжённого, разгорячённого пыткой тела, стоит лишь провести кончиком пера от ключицы до живота. Увернуться, естественно, не удаётся, ворсинки, мягко пригибаясь, проходятся по рёбрам, осторожно щекочут место над солнечным сплетением, скользят выше и задевают тонкую кожу шеи. Я дёргаюсь так, что верёвки вдавливаются в тело до онемения, обещая, помимо содранных в кровь участков, ещё и крупные, налитые лиловым цветом синяки. Тело само собой изгибается, выворачиваясь из-под белого опахала, и даже начинает казаться, что вполне успешно, перо лишь изредка задевает и уже не раздражает так сильно. Я мысленно поздравляю себя с новым достижением: кости дробили — заржал, щекочут — не смеюсь. Впрочем, истерика всё ещё готова была оплести тонкой паутиной мой рассудок и выбить из меня воющий хохот окончательно спятившего.       ...не так просто.       Я вроде бы даже умудряюсь привыкнуть извиваться на столе, не соприкасаясь с пером, которое почему-то следует за мной совершенно лениво, обладатель направляющей его руки вовсе не пытается предугадать мои следующие телодвижения, хотя это и довольно просто. Кажется, я даже почти чувствую себя счастливым и наконец выпускаю на свободу короткий смешок, смешивающийся с надсадным дыханием. Как мало человеку для счастья-то надо, а.       Вдох-выдох.       Перед уставшими глазами скользит уже не перо, а белое пятно с размытыми очертаниями.       И тут я снова кричу, возвращаясь в реальность из вереницы похожих одно на другое рывков и уворотов, насколько позволяли мои путы. Наверное, я слишком зациклился на одной ситуации. И как раз поэтому сейчас я — именно я, а не кто-то с моими внешностью и голосом, за кем я отстранённо наблюдаю со стороны — кричу оглушительно громко, пока железные зубья инструмента, именуемого "кошачьей лапой", полосуют моё тело. А, что это со мной? Ну же, это ведь я. Лоскутками сдирается моя кожа, окровавленные зубчики с каждым разом всё глубже и глубже входят в мою плоть, задевая и оцарапывая тугие мышцы. Сон, чёртов сон. Я чувствую каждый миллиметр этой штуковины, вспарывающей мои мягкие ткани, ощущаю каждый грёбаный раз, когда она чуть погружается внутрь, на секунду останавливается и срывается вниз, как можно грубее сдёргивая мои кожные покровы, заставляя кровь хлестать и стекать вниз. Однако я в то же время будто вижу себя со стороны и думаю не о пытке настоящего врмени, а о вещах, несколько отстранённых. Сколько инфекций я подхвачу за эти — минуты? часы? дни? — увлекательнейшего, несомненно, времяпрепровождения? А может, заражение крови? Да, каждую чёртову ранку надо продезинфицировать и забинтовать. Впрочем, о чём это я. Меня же сейчас пытают. Пытают, Феликс. Никому не интересно, что я могу подхватить какую-нибудь заразу даже через мелкую царапину у ключицы, заново вскрытую сегодня, из которой всё ещё сочится кровь. И уж тем более никто не будет заботиться дезинфекцией всего этого кошмара, местами превращающегося в сплошное месиво из мышц, крови и осколков костей. Пытка, Феликс. Тебя пытают, чёрт возьми. Ну же, отреагируй как-нибудь. Наверное, и хорошо было, что в тот момент, пусть мои рецепторы и воспринимали боль, но мозг на неё реагировать отказывался, однако мне это показалось чем-то жутким и до ужаса неправильным. Чувство... чувство такое, будто в ванной опустился с головой под воду, и вроде всё видишь, но не откликаешься ни на что, а уши забила вода, и все звуки доносятся отдалёнными, приглушёнными. Это почти заставляет меня испугаться, и паника встряхивает моё тело, которое на сей раз пробил озноб. Неосторожно дёргаюсь вперёд, напарываясь прямо грудной клеткой на зубчики пыточного инструмента, и бумажный занавес отстранённости наконец рвётся, вновь возвращая меня к прежнему состоянию беспомощной жертвы, которая снова всё чувствует и воспринимает, но сделать ничего не может. Я опять, так сказать, в своём теле, а не сторонний наблюдатель, и я...       "Кошачья лапа" скользит вниз, оставляя кровоточащие отметины с рваными краями, и я снова захлёбываюсь своей же кровью. Старое доброе состояние. В своём теле, ага. Отвратительно.       Орудие справедливости святой Инквизиции улетает куда-то за плечо моего палача, с глухим стуком ударяясь об пол. Я инстинктивно сжимаюсь и втягиваю голову в плечи, готовя себя к следующей пытке. Мужчина неожиданно ничего ниоткуда не достаёт. Он просто поднимает свою огромную руку и без размаха обрушивает её на мои и так настрадавшиеся рёбра. Захожусь кашлем, в который раз отплёвываясь кровью. Несколько рёбер не выдерживают и с первого же удара ломаются, точно стеклянные. Я шиплю от невыносимой рези в потревоженных следах от предыдущей пытки и запрокидываю голову, ощущая как обломки, отколовшиеся от сломанных костей, смещаются, задевая внутренние органы и вспарывая кровеносные сосуды. Передёргиваю плечами и размахиваю головой из стороны в сторону, отчего длинные прядки налипают на лицо, окрашиваясь в цвет бурой массы, которой я, кажется, весь уже перемазан. Не хочу, до последнего не желаю это признавать, но глубоко внутри загорается, как язычок пламени на кончике свечи, омерзительное, тошнотворное осознание: бурая масса — мои собственные внутренности и мягкие ткани. Грудную клетку у рёбер пронзает резкая боль, и я позволяю себе смачно ругнуться. Можно побиться затылком о стол? Можно.       Ну же, с меня достаточно. Хватит, мужик, поиграли и хватит. Ну, как поиграли. Лично для меня-то местная больница станет постоянным местом жительства на ближайшие месяцы. В любом случае длительные процедуры в больнице уж всяко лучше, чем в морг на ПМЖ, так ведь? Эй, дядя Инквизитор, прекращай, ты уже сделал из меня такого красавца, что любая звезда будет в шоке. Чёрт, куда он идёт? Металлический прут, вы серьёзно? Нет, он правда собирается его раскалить? Всё с Вами понятно, мне пиздец.       Я не кричу, не кричу. Стоп... Почему я не кричу? Я не хочу подавать голос или сорвал связки? Открываю рот, и он выпускает какие-то странные надрывные кашляющие звуки, переходящие в шумное дыхание. По-моему, стол подо мной уже передвинулся на несколько сантиметров, так рьяно я пытался сопротивляться. Раскалённый добела прут быстрыми, точно дразнящими движениями касается ран и ранок, всех царапин и порезов. Кожа в местах соприкосновения начинает пузыриться, пронзая волной новой боли — пламенной, охватывающей со всех сторон, выжигающей напрочь все мысли из головы. Прут с шипением проходится по моей грудной клетке, затем снова, оставляя крест-накрест пересекающиеся следы. Наливающиеся алым отметины на чуть тлеющей местами коже посылают в мозг и разрывают внутри него очередную мину с оглушающей болью. Но она резко обрывается, и приходит внезапно облегчение. Порезы более не кровоточат, и лишь почерневшие комки спёкшейся крови перекатываются по коже.       Неожиданно прут касается губ, прижигает мелкие ранки и столь же нежданно-негаданно отстраняется, срывая мелкие лоскутки. Чёрт, сколько это длилось? Сколько это ещё будет длиться? Я закрываю глаза и незамедлительно проваливаюсь в объятия темноты обморока, приносящие долгожданную прохладу и остужающие рассудок, столь же раскалённый от напряжения, как и этот прут, мелькнувший сейчас перед глазами.