Моя маленькая неудача

      Я помню, как шуршало мое платье персикового цвета, как ныли ноги на каблуках. Ведущая объявляла о начале очередного нелепого конкурса, одноклассники выходили курить один за одним, двум педагогиням было уже не до нас.       Пары у меня не было, тут вообще не было пар - так получилось, что мы были одной большой семьей. Традиционной, без инцестов там всяких. Те, кто уже с кем-то встречался, выбирали возлюбленных "на стороне" - спортивные секции, летние лагеря, социальные сети - всё в помощь. Но при этом между нами периодически возникали симпатии, еле заметные. Даше нравился Рома - они сидели за одной партой, она таскала все учебники, которыми пользовались оба, и писала ему сочинения. Юре нравилась Аня - когда она стояла у доски, он бестолково пялился на ее ноги. Правда, на анькины ноги пялились даже девочки. Но я нарисовала именно Юру.        У меня есть дурная привычка - рисовать людей исподтишка. То есть они живут своей жизнью, флиртуют, ругаются, оплачивают автобусные билеты, а я их рисую. Больше всего люблю серый карандаш - он передает только то, что действительно нужно, и нужное становится видимым. Цвета отвлекают, оттеняют, занавешивают глаза своей яркостью. Они показывают краски жизни, но не саму жизнь - обнаженную, растрепанную, сутулую. Всегда хотелось уловить суть конкретного человека, и я пыталась, бежала, размахивая сачком, за ветряными чужими бабочками. Не всегда догоняла, конечно. Но до сих пор неизменно у меня в кармане лежат блокнотик и пара графитных друзей - так бабочки легче ловятся.        Но в тот вечер рисовать не хотелось. Уже потом, несколько лет спустя, я буду изображать кудрявую женщину с микрофоном, официанта и стайку одноклассниц, но в этих работах будет больше фантазии, нежели наблюдения. Я ничего не замечала от тревоги. Мамин телефон не отвечал. Какое-то дурное предчувствие давило на грудь, сжимало горло в кулаке. Мама не пришла на выпускной. Мама обещала придти, но не пришла. Нет, не все родители были в кафе, не все родители вообще общались со своими чадами. Но моя мама была не такой. Метаморфозы, происходящие с ней, были настолько чужеродными нашей привычной маленькой семье, что мир стал казаться бумажной ласточкой, подвешенной к потолку - простора и небесной синевы ей не видать, а вот крылья обязательно порвутся.        Не помню, кто именно из друзей уговаривал меня остаться. Не помню, кто из подруг обнимал за плечи со словами "Ирка, да все с ней нормально, все хорошо". Не хорошо, а плохо, раз не пришла. Я выбежала из кафе, пару раз споткнувшись на этих дурацких каблуках. Я выбежала из детства - с больными ногами, нервными движениями и, должно быть, растерянным лицом.        Мама открыла не сразу. Первое, что я почувствовала, был резкий приторный запах. Первое, что я увидела - размазанный макияж вокруг глаз. Мама печально усмехнулась: - А, это ты-ы-ы. Ну заходи, дочь. Я-то думала... - А ты не думала, что у меня выпускной? Что я ждала тебя? Что ты не предупредила, не брала телефон, наплевала на обещание?! - я кричала, плакала и кричала, мне было страшно видеть ее такой. Впервые в жизни такой... - Гена, Гена сегодня утром... он сказал, что к маме, к Нине Степановне...там его нет...Я дура, дура... - Самокритично! - прервала я ее бормотание, падая на диван и лежа срывая туфли. - У тебя еще я есть, вообще-то. Если планировала вселенские страдания, могла бы предупредить. - Ирка, ты еще маленькая! Ты еще никогда не любила...Прости, дочь, мне так плохо сегодня, я все забыла... - Ради папы ты ничего не забывала! Что-то внутри подсказывало, что разговора не будет. Но ветер злости хлестал по щекам, они горели. Мы ругались так, что даже стены сотрясало от ужаса. Я не хочу пересказывать весь наш диалог - не потому, что лень, а потому, что оскорбления друг друга были настолько ядовиты - души обеих до сих пор носят на себе мелкие, но неизлечимые рубцы. Я упрекала маму за безрассудство, она меня - за глупость. Я посоветовала найти нарколога, она мне - зарабатывать на себя и слезть с ее шеи, а потом уже "вякать".       Долго в ушах стоял грохот захлопнутой мною двери.