Доверься мне

Я с трудом сдерживаю зевоту; слова лектора пролетают мимо ушей. Последняя лекция, конец недели, холст, масло. Картины Соби и впрямь пользуются спросом - особо не шикуем, но на жизнь хватает. Я улыбаюсь своим мыслям. Он старается мне доверять, это видно. Старается поверить в то, что подвоха не будет. Что я не лгу. Прибить бы того, кто сделал из него эту забитую послушную куклу. Лекция, наконец, заканчивается. В коридоре Хитоми испепеляет меня взглядом, вешаясь на шею какому-то ушастому парню. Мне все равно. Мы торчим на балконе, глядя, как над парком заходит солнце. Огромный шар насыщено-золотого цвета, кровавое небо с черными росчерками облаков. Сам уже мыслю, как художник. — Где ты научился рисовать? — Закончил школу искусств, читал книги, пробовал разные стили. Однажды, — он запинается, но договаривает до конца, — мои работы попали на выставку. Их быстро раскупили, и… я… понял, что могу так зарабатывать. Киваю. Он никак не привыкнет к простому общению, к тому, что мне интересна его жизнь. Ничего. Время мне в помощь. — Красиво, правда? — говорю я, когда пауза затягивается. — Красиво, — отзывается Соби. Солнце медленно исчезает за деревьями. Сгущаются сумерки, и наши лица освещены лишь тлеющими сигаретами. — Кай, — говорю я отчего-то хрипло, — мой природный Боец… тоже любил вот такие закаты. — А… где он сейчас? — осторожно спрашивает Соби. Мне кажется, или в его голосе появились незнакомые нотки?.. — Погиб, — я пожимаю плечами. — Попал под машину. Умер почти сразу. — Сочувствую. — Не стоит. Я его совсем не знал. Мы только неделю были знакомы, когда это случилось. Мне на плечо ложится ладонь - осторожно, почти невесомо. Соби уходит к себе, а я уже собираюсь засесть за конспекты, когда в кармане звонит телефон. — Лавлесс, — знакомый мальчишеский голос. — Не спишь? — И тебе привет, Нацуо. Какими судьбами? — Да так, — вклинивается насмешливый голос Йоджи, — решили заглянуть на огонек. Впустишь? — Извините, парни, но я не один. Может… — Так бы сразу и сказал, что трахаешься, — перебивает Нацуо. — Ничего подобного! — возмущаюсь я под хохот Нулей. — Вот что - подходите к моему дому. Я сейчас выйду. На улице ощутимо холодно и я сразу понимаю, что сглупил, не надев под куртку еще и свитер. Зато Нулям хоть бы что. Мы сидим в парке, совсем недалеко от дома. — Какими судьбами здесь? — Так, заданьице, — пожимает плечами Йоджи. — А ты что? — Ничего. По-прежнему всё. — «По-прежнему», — передразнивает Нацуо. — Ты не заврался ли, Лавлесс? — Да твою Силу слышно за километр, — усмехается Йоджи. — И Бойца твоего тоже. Я улыбаюсь. Раскуриваю сигарету, демонстративно не замечая заинтересованных взглядов Нулей. Не изменились совсем — разве что ушек нет. — Так-так, Лавлесс, — тянет Нацуо, — играем в партизан? — Но-но! — вскидываю руки. — Только без болевых приемов! — Тогда сам рассказывай, — Йоджи отбирает у меня сигарету, затягивается. — Где нашел свое сокровище? Мне становится весело. — Да вот в этом парке и нашел. Отбил у шайки отморозков. — Теряешь форму, Лавлесс, — философски замечает Йоджи. — Смотри, как бы котёнок не выпустил коготки. Вспоминаю ушастого мальчика и блестящие от слез глаза за круглыми стеклами. — Как его зовут хоть? — спрашивает Нацуо. — Соби. Агацума Соби. Йоджи давится дымом, Нацуо присвистывает. — Да ты спятил, Лавлесс. Я гляжу на свои окна - вот спальня, а во втором виднеется тонкий профиль. — Ты хоть знаешь, чей это Боец? — Возлюбленный тебя по стенке размажет, если найдет. Кто? Память услужливо подсовывает портрет из Собиного блокнота. — Это почему же? — Встретишь — узнаешь, — Нацуо невесело усмехается. — Он терпеть не может, когда берут его вещи. Кажется, теперь я знаю, кому ты обязан своей искалеченной душой, Соби. «Вещи», надо же. — Странное у него отношение к своим «вещам», — мой голос сочится ядом. — Если бы я случайно не проходил мимо, от его «вещи» и мокрого места бы не осталось. — И все же не вмешивался бы ты, Лавлесс, — советует Йоджи. — На кой пес тебе Чистый Боец, еще и пользованый? Чистый?.. Душу затапливает непонятное облегчение. Чистый — значит, нет одноименной Жертвы. Значит… — А с Возлюбленным связываться себе дороже. Я неприятно усмехаюсь. — А что это вы так прицепились, Нацуо, Йоджи? Уж не за этим ли вас сюда послали? Нуль-Боец стремительно мрачнеет. — Зови-ка своего Агацуму, Лавлесс-параноик, — еще неприятнее произносит он. — Будем лечить недоверчивость. — Хватит, Нацуо, — одергивает его Йоджи. — Нам все равно пора. А ты, Лавлесс, береги свою ушастую голову. Дурная она у тебя. Они исчезают быстрее, чем я успеваю ответить. Я просыпаюсь в два часа ночи и не могу понять, отчего. Напряженно вслушиваюсь в тишину, окидываю взглядом комнату. Ничего необычного. Из-за стены доносится полный боли стон, и я скатываюсь с постели. Врезаясь в стены, бегу в соседнюю комнату, почти вышибаю дверь и щелкаю выключателем. Соби лежит на полу рядом с кроватью, сжавшись в комок и стонет так, что сжимается сердце. Бросаюсь к нему, убираю с лица волосы. — Соби, ты меня слышишь? Что случилось? Соби! Он не отвечает, не открывает глаз; лицо искажается гримасой боли, и я вдруг понимаю, что он спит. С силой трясу за плечи: — Проснись, Соби! Просыпайся! Он вздрагивает и шарахается от меня, как от чумы; глаза совершенно дикие, напуганные, словно он все еще во власти кошмара. — Все хорошо, Соби, — как можно мягче, — это просто сон. В конце концов он просыпается окончательно. — Все хорошо. Он кивает, виновато опускает глаза. — Простите. Я вас разбудил. — Ничего, — накрываю его ладонь своей. — И часто тебе снятся кошмары? Пожимает плечами. — Не очень. Но иногда — бывает. — Ты теперь уснешь? — спрашиваю я после недолгой паузы. — Конечно, — поспешно соглашается он. — Все в порядке, не беспокойтесь. Не очень-то я в это верю…, но ладно. — Тогда ложись. Соби послушно укладывается в кровать. Накрываю его одеялом, игнорируя удивленный взгляд, тушу свет. — Доброй ночи. Уже закрывая дверь, слышу тихое: — Доброй. Я сижу под его дверью до тех пор, пока за ней не стихают все звуки и только потом иду к себе. Чтобы через час снова проснуться от его крика. Ближе к полудню я выбираюсь из кровати, совершенно разбитый и злой, как сотня церберов. Заснуть мне удалось только под утро, но не тут то было. Сначала зазвонил телефон, и разрывался до тех пор, пока я не выключил его к чертовой матери, даже не посмотрев, кто звонит. Потом начались звуки. Целое стадо слонов топталось над головой, через открытое окно надрывно сигналили автомобили, не спасла даже натянутая на голову подушка. Идиотский день. Я выползаю на кухню, где встречаю не менее помятого Соби, наливаю себе кофе. Падаю за стол и хмуро интересуюсь: — Ты как? Он передергивает плечами, глядя в стол. Молчит. Ну и шиш с тобой. Я уже задолбался клещами вытягивать каждое слово. Хочешь молчать - пожалуйста. Поджигаю сигарету, затягиваюсь, устало прикрываю глаза. Сходить куда-то, развеяться, что ли? Все равно во второй раз не усну. Точно. Соби как-то обмолвился, что хотел бы порисовать пейзажи на берегу пруда. Сходим туда, потом пообедаем в каком-нибудь ресторанчике… — Рицка, — неуверенно начинает Агацума, запинается, и вдруг проговаривает одной четкой, заученной фразой: — Простите меня, Рицка. Мне жаль, что причиняю вам столько неудобств, — под моим тяжелым взглядом его уверенность стремительно тает, но он продолжает говорить. — Вы не должны страдать из-за меня. Я хочу предложить… Если вы согласитесь, я буду спать в прихожей… или на кухне, где не слышно… или, — заканчивает он почти шепотом, — вообще уйду… Ох, Соби, Соби. Не совался бы ты под горячую ру… Чего-о?! — В прихожей, значит, — нехорошо прищуриваюсь я. — Собачье место решил занять? Со слуги до собаки опускаешься, да? Он уже и сам понял, что влез совершенно не вовремя - глаза за круглыми стеклами очков светятся виной, смешанной со страхом и это становится последней каплей. — Почему, Соби? — гнев в моем голосе граничит с отчаяньем. — Что я делаю не так? Ты шарахаешься от меня, как от чумы, боишься каждого слова, — он бочком выбирается из-за стола, но я вскакиваю быстрее, отрезая путь к отступлению, — нет, отвечай, черт подери, почему?! Он пытается что-то говорить, но я не слышу. Я никого и ничего сейчас не слышу. — Ты и вправду считаешь меня таким деспотом, да, Соби? Или ты намеренно унижаешься? Любишь боль, Соби? Он аж дергается от этой фразы, как от пощечины, но остановиться я не могу. — Я тебе не Возлюбленный! — ору прямо в его лицо с зажмуренными глазами. — И больше никогда не смей меня о таком просить, ясно?! Все, видеть его не могу - хватаю в прихожей куртку и вылетаю на улицу, громко хлопнув дверью. В звенящей тишине квартиры Соби медленно сползает на пол, дрожащими руками вцепляется в волосы. — Да, господин…