Шрам

Мои шаги на лестнице отдавались гулким эхом, должно быть, по всему зданию. Я старалась не концентрироваться на этом и идти побыстрее, но звук был просто невыносимым, таким оглушающе громким, что хотелось заорать, чтобы его не слышать. Я никогда не замечала за собой чего-то такого, и сейчас это пугало меня. Более того, я всегда была в довольно хороших отношениях с лестницами. Услышав шаги помимо моих, я затормозила и обернулась. Позади брела Вита, уставившись серьезным взглядом себе под ноги. — Ты никогда не обращала внимания, как громко звучат наши шаги? — спросила я задумчиво. — Сегодня утром Маргарита Сергеевна сказала мне, что я должна вести себя прилежно, дабы понравиться дяде с тетей, которые собрались навестить меня, — сказала Вита, не собираясь отвечать на мой вопрос; она поднялась на три ступеньки выше и встала рядом. — Но у меня нет никаких родственников. Дядь и теть — тем более. Поэтому я насторожилась. Они были у меня только что. Мимо нас пронеслась целая орда кричащих во весь голос мальчишек, поэтому Вите пришлось на какое-то время замолчать и отойти в сторону. Потом мы продолжили наш путь и молчали некоторое время. Я посмотрела на Виту выжидающе, надеясь на продолжение истории. Хотя зачастую надеяться на «продолжение» было бессмысленно: ее истории не имели логического конца, как зачастую не имели и начала. — Молодая женщина с широкими бровями и мужчина с бородой, которая отливала рыжим, — сказала Вита. Описывая людей, она не говорила об их росте или общем телосложении, цвете кожи или стрижке, — она упоминала только самые запоминающиеся детали из всего их образа. И, как ни странно, представить себе это было довольно-таки просто. Я тут же вообразила себе молоденькую девицу с черными, непозволительно большими для маленького лица бровями и мужчину со странной бородой, которая искрилась на солнце и пахла летом. — Бровастая сказала мне: «Здравствуй, Виталия. Ты чудесно выглядишь», — говоря это, она постаралась изобразить женский, немного писклявый голос. Я коротко рассмеялась — в основном из-за того, что только психически ненормальный мог считать «чудесным» вид Виты. — Рыжебородый протянул мне свою широченную ладонь и пожал мне руку. Потом они долго расспрашивали меня о хобби, которого у меня нет, и о том, чем я люблю заниматься в свободное время. Похвалили мою любовь к классике. Сказали, что вернутся еще раз через какое-то время, и ушли. Маргарита Сергеевна сказала, что я делала все правильно. Вдруг остановившись, она села на пол у стенки и обняла свои колени, вынуждая меня сесть рядом с ней. Я посмотрела на стену напротив, читая какой-то длинный текст, но не понимая его смысла: в моей голове в тот момент крутилось только то, что появились люди, решившие, должно быть, удочерить Виту. Вообще, таких случаев — один на миллион. Если ребенку больше семи лет, он уже не представляет никакого интереса для семей, тем более — для молодых семей. Им нужен маленький ребенок, характер которого они смогли бы сформировать под себя. Поэтому, в основном, если ребенку уже исполнилось восемь или больше, то вряд ли его решат забрать отсюда. Вите, можно сказать, повезло. Только мне вот совсем не было радостно за нее в тот момент. Я была законченной эгоисткой и боялась, что снова останусь одна. Получив, как дар божий, человека, который хоть сколько-то меня понимал, отдавать его обратно мне уже не хотелось. Гипотетические родители забредали ко мне последний раз лет девять назад, когда мне было шесть лет. Они знакомились со мной медленно и постепенно, и мы узнавали друг друга лучше с каждым днем, который проводили вместе. Не знаю, что стало причиной тому, но в какой-то момент все просто-напросто оборвалось, рухнуло и кануло в Лету. Однажды они ко мне не приехали, и не приезжали больше никогда. С тех пор никто меня удочерить не пытался. Мне, впрочем, совсем не было обидно из-за этого, напротив — я радовалась. Мне совершенно не хотелось попасть в чужую семью сейчас. — Ты должна радоваться, — сказала я в итоге, — в доме, даже в чужом, будет куда лучше, чем здесь. — А ты сама-то веришь своим словам? — спросила она, подняв голову и посмотрев на меня в упор. Я повела плечом: — Нет. Всегда была вероятность, что в приемной семье ребенку будет еще хуже, чем было в детском доме. Я знала девочку, которую удочерили за очень короткий срок — полгода. За это время она успела приглянуться одной семье как следует, да и они ей тоже понравились. Только вот потом органы опеки забрали ее обратно. Приемные родители обращались с ней просто ужасно. Били за малейшую провинность и временами морили голодом. Она вернулась в детский дом изможденная, с видом, будто побывала в концлагере. По моему телу прошла дрожь, когда я подумала, что с Витой может произойти то же самое. — Они не выглядят как люди, готовые причинить мне боль, — догадавшись, о чем я подумала, сказала Вита и задумчиво посмотрела вслед прошмыгнувшей мимо нас нянечке. — Но обычно именно такие люди оказываются самыми ужасными. Это было вырвано из ее личного опыта, поэтому я не посмела спорить, только кивнула в ответ на ее слова. Мне было все еще интересно ее прошлое, но я жутко боялась спрашивать. Совсем недавно она перестала приходить под лестницу и плакать там. Это было большим прогрессом, большим шагом вперед. Я просто не могла заставить ее сделать шаг назад снова. Не имела никакого права. — Ладно, идем, — сказала она, ловко поднимаясь на ноги, — уже обед. После обеда мы вышли в коридор, и я прислонилась к стене, смотря на Виту и думая о том, чем бы нам заняться сейчас. Она была чем-то словно обеспокоена, хотела сказать мне что-то или попросить, но все никак не могла решиться. Я терпеливо стояла на месте, выжидая, когда же она соберется с силами. — Не хочешь... снова сходить в библиотеку? — пробормотала Вита, заламывая тонкие пальцы; ей было неловко. — Я... боюсь идти одна. Я дружелюбно улыбнулась: — Конечно. Хотелось успокоить ее как-то, сказать, что мне совершенно нетрудно идти вместе с ней туда, что я очень даже хочу этого, потому что в прошлый раз мне понравилось читать ей, хоть я и ненавидела читать вслух; но слова застряли в горле, так и оставшись не озвученными. Я шла вслед за Витой, смотря ей в спину с улыбкой. Она была в библиотеке всего раз, но успела запомнить путь до нее, и сейчас направлялась туда весьма уверенным шагом. — А что... тебе нравится? — как бы между прочим поинтересовалась она, когда мы переступили порог библиотеки и прикрыли за собой дверь. Я с непонятным наслаждением вдохнула в себя запах сырости и пыли, который с недавних пор стал ассоциироваться у меня со спокойствием и какой-то неприкосновенностью. Когда мы находились здесь, никто не мог побеспокоить нас, потому что заглядывали сюда по-настоящему редко, и в основном только воспитатели. Из детей сюда никто не приходил, не видя в книгах никакой ценности. — Ты читала Булгакова когда-нибудь? — спросила я, проходя между шкафами. — Он очень нравится мне. У него много хороших произведений. Вита встала на мыски: — Здесь есть «Собачье сердце». — Она прикусила нижнюю губу, повернувшись ко мне лицом. — Можно я почитаю ее... тебе? Я словно бы чувствовала, как это важно для нее. Мое сердце по-настоящему трепетало в тот момент, переполненное непривычной нежностью и заботой. И чем-то... Чем-то, чего я никогда не ощущала. Но это определенно было одним из самых приятных чувств, которые мне доводилось испытывать когда-либо. — Я буду счастлива, если ты почитаешь мне, — сказала я в итоге. Она смутилась, но показывать этого не хотела, отвернувшись от меня. Потом, усевшись на пол, Вита похлопала по месту справа от нее, и тогда я села рядом с ней, чуть ближе, чем садилась всегда, но все еще предоставляя ей кучу личного пространства. Право на него вообще было одним из самых важных в цивилизованном человеческом обществе. Открыв первую страницу, она начала читать. Неуверенность ускользнула из ее голоса, сменившись нотками голоса человека, который точно знал, что он делает и что говорит. Она не запиналась ни разу. Она хорошо понимала, где нужно понизить тон, где повысить, какие моменты выделить интонационно, а какие прочитать почти неслышным шепотом, как ужасную, страшную тайну. Мне подумалось в тот момент, что оратором она была бы замечательным, народ бы пошел за ней, наслушавшись даже самых абсурдных речей — лишь бы они были произнесены так же доверчиво, как и сейчас. Я не раз читала эту книгу и знала ее наизусть, слово в слово, но, клянусь, сидя рядом с Витой и слушая ее, я получала по-настоящему сильное наслаждение, несравнимое почти ни с чем. Вита тянула ко мне руку. Марина, Марина, пожалуйста. Я пыталась схватить ее, но никак не могла приблизиться, и только касалась ее кончиками пальцев. Она постоянно выскальзывала из моих рук, как атласная ткань. Марина. Я уже была готова схватить ее за запястье, когда она вдруг неожиданно ушла вниз. Земля под ее ногами треснула и рассыпалась, и она упала, повиснув на краю образовавшейся дыры. Там было темно и пусто. Я смотрела на нее сверху вниз, не в силах наклониться. Марина, спаси меня, я же сейчас... — Марина! Я испуганно распахнула глаза, подскочив на месте и усевшись. Поморгав, я сумела сфокусировать свой взгляд на Вите, которая почему-то стояла рядом с моей кроватью, хотя по идее не должна была даже находиться в этой комнате. Было пять часов утра, девочки все еще сладко спали, укрывшись теплыми одеялами, а за окном бушевал сильный порывистый ветер, прогибая деревья. — Идем, — сказала она, и я вдруг услышала, что ее голос дрожит от страха, — идем, пожалуйста, Марина. Все еще не до конца понимая, что происходит, я вылезла из-под одеяла, нашарила под кроватью тапки и пошла вслед за Витой. Ее движения были дергаными и нервными, и мне показалось, что если я коснусь ее сейчас, то меня ударит током. Она мелко дрожала — от холода или сильного испуга? Я не знала этого, все еще сонная, все еще ни черта не соображающая и жутко доверчивая по утрам. Думаю, даже если бы мой враг разбудил меня рано утром и попросил пойти за ним, я была бы не против. Детский дом спал. Здесь не было ни одного звука, воспроизводимого людьми, кроме наших шагов. Было слышно завывающий на улице ветер и ливень, настойчиво бьющий большими каплями по окнам. Где-то гремел сильный гром, но это было так далеко и так приглушенно, что даже ни капли не пугающе. Примерно так же далеко тоскливым тоном выли собаки. Вита остановилась напротив двери в женский туалет. Я удивленно посмотрела на нее, не до конца понимая, что вынудило ее прийти сюда и привести с собой меня. — В чем дело? — спросила я, хмурясь и зевая. Сон сняло как рукой, когда Вита распахнула дверь. Там, под самым потолком, раскачиваясь, висело хрупкое тело молодого парня. Я машинально откачнулась назад, почувствовав резкий приступ тошноты, и прижала ко рту тыльную сторону ладони. Его лицо было перекошено, язык вывалился, а глаза были закрыты. Его кожа приобрела слабый синий оттенок и немного светилась в тускло-желтом свете лампы, висящей рядом с ним. Я сделала еще пару шагов и уперлась спиной в стену. Уже через час туалет был окружен и забаррикадирован, и не было никакого способа попасть в него, поэтому девчонки толпились рядом, возмущенно уперев руки в бока и шепчась друг с другом. Я сидела у стены напротив, наблюдая за происходящим с отсутствующим видом, и в голове моей вихрем крутилось все, что я успела повидать сегодня. Мой сон, в котором Вита падала, а я не могла ее поймать, и парень на тонком шнурке, привязанном к перегородке под потолком. Я видела его четко, до самых мелких деталей, и хорошо помнила выражение его лица, которое наверняка будет преследовать меня теперь еще очень и очень долго. Вита находилась в кабинете директора и ее опрашивали там, как единственную свидетельницу. Но, как оказалось в итоге, не особо-то успешно, потому что она молчала, отказываясь говорить что-либо, пока не будет рядом... меня. Мне бы польстило это, если бы не вся ситуация в целом. Через какое-то время пришла недовольная директриса, сверкая своими выпуклыми линзами, и поволокла меня в свой кабинет. Я безразлично села на диван рядом с Витой, морщась от едкого запаха кожи и новизны. От меня здесь ничего не требовалось, кроме непосредственного присутствия, и я расслабилась. Вита подала голос спустя пару минут: — Я открыла дверь в тот момент, когда он соскользнул с раковины, на которой, видимо, стоял. Он задыхался и... и... И махал руками... Словно в самый последний момент передумал, словно пытался зацепиться за жизнь... Ее голос звучал сухо и хрипло; она чувствовала себя отчасти виноватой в том, что все это произошло с тем парнем. Я уже несколько раз говорила ей, что ее вины в этом нет, что это только его выбор, его решение, и она кивала, соглашаясь с моими словами. Но сама наверняка думала, что, если была бы пошустрее, то наверняка успела бы, и всякая такая хрень. — Что ты вообще делала там в без десяти пять утра? — подозрительно поинтересовалась Елизавета Николаевна. Я подняла голову, впившись в нее внимательным взглядом: — А как вы сами думаете? Она чертовски раздражала меня в тот момент. Пыталась показаться умной и внимательной, цеплялась к деталям, строя из себя Шерлока Холмса, но от этого только хотелось смеяться в голос. Что десятилетний ребенок может делать утром в туалете? На волынке играть, разумеется. Елизавета Николаевна посмотрела на меня почти злобно, хотела сказать что-то, но подавилась собственными словами. Опустила взгляд в бумаги и еще пару минут сверлила их глупым взглядом, пока снова не посмотрела на Виту. — Это все, что ты можешь рассказать мне? — спросила она. — Важна любая информация. «Ни черта» — подумала я. «Ни черта тебе не важно». Она говорила это только из вежливости, на деле ей было плевать, кто там мог повеситься и по какой такой причине. Она воспринимала детей как стадо диких зверей, и от того, что один из них вдруг покончил с собой, ей было ни холодно, ни жарко. — После этого я тут же пошла за Мариной. — Вита кинула на меня взгляд и тут же отвела его. — Больше ничего. Я этого мальчика не видела никогда и тем более не общалась с ним, поэтому о мотивах ничего не знаю. Его звали Вячеславом. Фамилия была неизвестна, или он просто хорошо скрывал ее — черт знает. Я знала его только из-за того, что иногда он кормил Марса вместе со мной, однажды помог мне спастись от сильного дождя, не промокнув насквозь при этом, и любил играть в шахматы. Кроме него в них никто не играл здесь, большинство предпочитали карты. Я любила играть в шахматы, и иногда мы садились вместе с ним отдельно ото всех. Играли молча, потому что оба были так себе собеседниками, да и говорить нам было, в общем-то, не о чем. Но каждая наша партия была интригующей и интересной. И сейчас, вспоминая это, я чувствовала сильную слабость во всем теле. Я знала, что мальчишки не любят его. Знала, что он был кем-то вроде изгоя в их небольшой компании. Они постоянно били его, потому что он был более хрупким и слабым — а они не могли не воспользоваться этим. Также я была в курсе, что это именно они довели его до самоубийства. И я даже хотела поделиться этим с Елизаветой Николаевной, но была так зла и обижена на нее за все безразличие, что решила промолчать. — Расскажи мне о нем, — попросила Вита, когда мы вышли из кабинета директрисы. — Я плохо знала его, — сказала я. — Но — я уверена — он был замечательным человеком, совсем не заслужившим умереть так рано. Он любил Марса так же сильно, как и я, и ты. Делился с ним колбасой иногда. И очень часто играл со мной в шахматы. Последнее слово у меня почти даже не получилось внятно выговорить. Голос вдруг сорвался, а из глаз сами собой потекли слезы. Я ударила рукой по стене, вкладывая в этот удар всю накопившуюся за последнее время агрессию. Будучи не в силах сдерживаться, ударила снова, глухо всхлипнув и окончательно позабыв, что нахожусь в людном месте, что меня могут увидеть. Вита стояла рядом, терпеливо наблюдая за моими истерическими выпадами. Остановиться меня заставило неожиданное прикосновение ее руки к моему плечу. Невесомо, как бабочка, она коснулась меня и тут же одернула руку, словно обожглась. Но она все-таки сделала это — факт оставался фактом. В следующий раз бровастая женщина и бородатый мужчина появились здесь тридцатого октября. Вита попросила меня пойти вместе с ней, и все то время, что они провели вместе, я находилась рядом. Ненавязчиво каталась на качелях, делая вид, словно ничего в этой жизни не волнует меня, и ходила от кустика к кустику, подслушивая разговоры. Они привезли Вите теплую зимнюю куртку и хорошие дорогие конфеты в красивой блестящей коробке. Они пытались ее «застолбить». Она подошла ко мне, когда они помахали ей рукой и исчезли за воротами детского дома. — Кажется, все серьезно, — сказала она, демонстрируя мне свою новую куртку и коробку конфет. Потом она открыла их и первым делом протянула мне. Я неловко завела руки за спину, обхватив правой ладонью левое запястье. Мне было неловко брать у нее конфеты, потому что их привезли не мне, а ей. — Съешь их сама. — Если ты не согласишься, я выкину их, и тогда они достанутся какому-нибудь Андрюше. Вита вытащила первую попавшуюся конфету из формочки и настойчиво протянула ко мне. Я упрямо покачала головой. Она ткнула конфетой в мои губы, слабо улыбаясь и наблюдая за моей реакцией. Поняв, что этот конкурс бараньего упрямства она победила, я все-таки открыла рот и съела предложенную мне конфету — смакуя непривычный вкус шоколада. Я не ела его лет этак... Черт, давно. Настолько давно, что до этого момента я не могла себе вообразить, как он выглядит и каков на вкус. Кислый, сладкий, соленый — я понятия не имела. — Думаешь, они решат забрать меня? — вдруг спросила Вита серьезным тоном, опустив коробку конфет на свои колени и уставившись на мыски своей обуви. Я села рядом с ней на скамейку, глухо вздохнув. Я не имела ни малейшего понятия, что именно мне нужно сказать ей сейчас. Наверное, правду? — Если ты не отпугнешь их чем-нибудь, — сказала я. — Года три назад Вику хотели принять в семью, подружились с ней и все такое, но в последний момент она вдруг стала вести себя, как идиотка. Знаешь, сумасшедшей притворялась. Специально ли, или ей что-то в голову взбрело — хрен ее знает. Но дело в том, что до сих пор она здесь. Вита кивнула. Она выглядела так, словно прямо в этот момент вела внутреннюю борьбу со своим персональным добром и злом. И пока было неясно, кто выигрывал.