Шрам

На рисунке не было ни одного цвета, кроме агрессивно-красного. Он был распределен хаотичными всполохами по всему белому листу, и от одного взгляда на рисунок становилось совсем немного страшно. Сидя рядом с серьезной, сосредоточенной на своем занятии Витой, я все пыталась сообразить, что вообще происходит в голове у этой девочки, как там все устроено и почему ее рисунки наводят слабую дрожь по всему телу. Но у меня ничего не выходило, как бы сильно я ни старалась, и оставалось только продолжать находиться поблизости и наблюдать. Спросить, что это такое, я не решалась, потому что не хотела сбивать ее настрой. Я и так едва уговорила ее порисовать. Закончив рисовать красные пятна то тут, то там, не имеющие никакой системы, она взяла черный фломастер и нарисовала маленький человеческий силуэт посередине листа. Человек был беспомощный и беззащитный, и стоял в совершенном одиночестве, окруженный собственными страхами. По крайней мере, мне так показалось. Но я вполне могла ошибаться: Вита по-прежнему оставалась для меня очень загадочным субъектом, как и для всех здесь, впрочем. Через пару минут подошла Маргарита Сергеевна. Молча встала рядом с Витой, заглядывая через плечо девочки на ее рисунок, и нахмурила брови. Сомкнув губы в узкую линию, пыталась понять, что изобразила Вита. Кажется, не у меня одной с этим возникли небольшие проблемы. Виту присутствие Маргариты очень напрягало, поэтому рисовать она дальше не стала. Закрыла фломастер, засунула его в упаковку и посмотрела на воспитательницу вопросительным взглядом. Рита перевела взгляд на меня. Я пожала плечами. — Что ты нарисовала, Вит? — спросила Рита и опустилась на колени рядом со столиком Виты, поворачивая к себе рисунок. Вита отвечать не стала. Промолчала, лишь неопределенно пожав плечами, мол, попробуйте догадаться сами. — Это похоже на пожар, — несмело предположила Маргарита Сергеевна. — Нам все равно не понять, Рит, — сказала я. Разница в возрасте с Маргаритой Сергеевной у нас была всего лишь восемь лет, поэтому она разрешала мне звать ее Ритой. Но не тогда, когда рядом находились другие дети, потому что они могли взять с меня пример. Я виновато поджала губы, смотря на воспитательницу, но она лишь покачала головой в ответ, давая понять, что ничего криминального я не сделала. Видимо, Вите она тоже уже доверяла. Вита неожиданно взяла рисунок в руки, скомкала его и отбросила в сторону. Потом поднялась на ноги, бросив напоследок что-то невнятное, и ушла. — У них на нее действительно серьезные планы? — спросила я у Риты, глядя Вите вслед. — У Лидии с Артемом? — переспросила Рита. — Да, знаешь, я думаю, да, они уже сделали свой окончательный выбор. Весной уже заберут, должно быть. Ты только ей не говори. Они сами сказать хотят. — Конечно. — Я кивнула, закрыв глаза. Не хватало только расплакаться прямо сейчас. У нас было чертовски мало времени. Весна — это очень скоро. Сейчас был конец ноября, соответственно, у нас осталось всего месяца четыре или пять, не больше. Я не должна была терять время даром, поэтому поднялась с пола и ушла из комнаты на поиски Виты, перед этим прихватив с собой ее скомканный рисунок, который она бросила в самый угол комнаты. Найти мне ее удалось всего спустя несколько минут, во дворе. Она сидела на качелях, вцепившись пальцами в металлическую цепь так крепко, словно боялась, что к ней сейчас подойдут и спихнут на землю. Но это было напрасно. Во-первых, потому, что никого, кроме нас двоих, здесь не было — вот-вот сорвется дождь. А во-вторых, все элементарно боялись трогать нас, помня о том, как я «в состоянии аффекта» порезала Андрюшу куском стекла. Это было забавно, потому что дополнительных осколков я с собой никогда не носила и вообще была довольно безобидной, кажется. — В чем дело? — спросила я, сев на соседние качели и подняв взгляд к небу; прямо над нами повисла огромная черная туча. Что ж, не в первой нам под дождем сидеть. — Не хочу, — едва выдавила из себя Вита, кривя губы, — бросать тебя. Вдалеке загремел гром. Я продолжала сидеть на прежнем месте, усердно делая вид, что верю, будто это капли дождя текут по лицу Виты, а не ее собственные слезы. В библиотеке всегда было так тихо, как нигде больше. В библиотеке по-родному пахло пылью и сыростью. В библиотеке почти каждый книжный корешок был ощупан моими пальцами или, по меньшей мере, взглядом. В библиотеке были по-удобному большие подоконники, на которые я любила залезать по выходным, когда никому от меня ничего не нужно. Оттуда открывался интересный вид на другую, совсем не такую, как здесь, жизнь. Окна выходили прямо на задний двор, а там, за забором, была дорога, по которой постоянно ездили машины и ходили люди. Невдалеке от дороги располагалась, видимо, школа. Я любила наблюдать за тем, как школьники лениво и уныло тащат на спинах большие рюкзаки с кучей учебников, пиная жестяные банки из-под газировки или бормоча что-то себе под нос. Как ни странно, я им совсем не завидовала. Все завидовали, а я — нет. Все говорили: «Как, наверное, здорово, там, снаружи. Захотел — пошел направо, захотел — налево. И никто не следит за тобой, и всем плевать». Я считала, что то же самое можно было сказать и про наш детдом. Потому что здесь тоже вполне возможно пойти и направо, и налево, и за редким исключением всем будет все равно на тебя, хоть ты тресни. Провалишься сквозь землю — никто тебя не хватится. И если снаружи все то же самое, старалась рассуждать я, то зачем вообще покидать детский дом? Но что-то неуловимое всегда тянуло меня туда. Туда, откуда слышался звонкий неподдельный смех. Туда, где можно было спать, сколько захочешь. Туда, где готовят вкусную еду. Туда, где тебя не станут считать отбросом или изгоем. Туда, где свобода. Я практически ничего не знала о той жизни, что располагается за пределами высокого забора, только иногда слышала из разговоров воспитателей и нянечек и наблюдала из давным-давно немытого окна. Только предполагала. Иногда воспитатели жаловались друг другу, и тогда меня одолевали сомнения: а действительно ли эта «зазоборная» жизнь стоит того? Стоит того, чтобы так часто думать о ней и вожделеть? Я полагала, что найти ответы на эти вопросы можно лишь убедившись во всем самостоятельно, ощупав дно, испробовав все тонкости, приметив все детали. И именно это заставляло меня хотеть покинуть детский дом. Сегодня, вопреки тому, что было воскресенье и что я сидела на подоконнике, я в окно не смотрела и не пыталась прочитать по губам подростков их незамысловатые разговоры. На моих коленях сладко дремала Вита, посапывая. В моих руках находилась старая потрепанная жизнью книжка с пожелтевшими страницами, держать и читать которую было одним удовольствием. Это был сборник стихов Есенина, которые я давно собиралась почитать Вите, но все никак руки не доходили. Сейчас дошли. И меня даже не волновало, что под мой тихий шепот, сливавшийся с шорохом страниц, она спала. Проснулась она уже через десять или пятнадцать минут, пытаясь посмотреть на меня. Но, так как в руках я держала книгу, ей было видно лишь непосредственно ее обложку. — О, — сказала я, — ты как раз вовремя. Мой любимый стих Есенина. «Письмо к женщине» называется. Послушай. Она приподнялась, сев на несколько секунд и будто бы потерянно глядя на меня, но потом, видимо, опомнившись, улеглась обратно ко мне на колени. Я стала читать, откашлявшись. Громче, чем до этого, с выражением, стараясь заинтересовать этим Виту. Она слушала, замерев. Не спала — глаза ее были широко открыты и смотрели словно сквозь пространство. На половине стиха я закрыла книгу и отложила ее в сторону — я знала его наизусть, поэтому могла продолжить без подсказок. Ни на секунду не переставая рассказывать, я протянула руку к волосам Виты, собираясь вплести в них свои пальцы, но вовремя остановилась. У нас была негласная договоренность: она может трогать меня в любое время дня и ночи вне зависимости от ситуации, я ее — никогда. С одной стороны, это было очень даже несправедливо, но с другой... совсем без тактильных контактов было бы куда хуже. Когда стих закончился, я замолчала и перевела взгляд за окно. Вздрогнув всем телом, я заметила аккуратные белые хлопья, падающие на землю, вальсируя и кружась при этом. Первый снег. Это было столь волшебно, что я не могла отвести взгляда, и поэтому только по ощущениям могла знать, что Вита поднялась и села. Потом она взяла меня за руку и положила мою ладонь на свою холодную щеку, слабо улыбаясь и смотря на меня будто бы с вызовом. Я улыбнулась ей в ответ. Это было самым лучшим началом зимы за все мои пятнадцать лет. Детский дом с самого утра стоял на ушах; я как обычно ничего не понимала. Честное слово, я пробыла в полном неведении вплоть до самого обеда, пока не заметила в столовой незнакомый силуэт. Это был маленький мальчик с внушительного размера ожогом на лице и выразительными голубыми глазами, в которых хочется утонуть уже спустя две секунды зрительного контакта с этим ребенком. Он был новеньким здесь и вел себя точно так же, как и все поначалу. Игнорировал воспитателей и детей, пытавшихся заговорить с ним, отказывался от трапез и под конец дня куда-то пропал. Ему было не больше шести лет, и я явно чувствовала, что он будет проблемнее всех остальных. Обведя взглядом столовую и присутствующих здесь людей, я поежилась. Виты не было. Обычно она всегда ждала меня, и тогда мы уходили отсюда вместе. Шли читать или кататься на качелях, или просто бродили вокруг корпуса и общались о неважных мелочах. Я и сегодня хотела увести ее с собой куда-нибудь, но — вот незадача! — Виты не обнаружилось вовсе. Это сильно опечалило меня. — Улыбину ищешь? — поинтересовалась Машенька, зачерпнув ложкой неаппетитный суп. Она больше не называла ее «новенькой». Никто ее здесь так больше не звал. Потому что прошло уже достаточно много времени с того момента, как она оказалась здесь. За это время она успела перестать быть «новенькой». Многие привыкли к ней, практически не замечая даже. Как перестали замечать и меня когда-то. — Ее. — Я утвердительно кивнула и посмотрела на Машу. — Она вышла вслед за голубоглазым мальчиком с ожогом, — сказала Маша великодушно. Я любила ее за ее наблюдательность. Она примечала все детали, даже самые ненужные, и могла проследить почти за каждым человеком, а потом ответить, кто когда ушел и в каком порядке. Иногда могла и по алфавиту. У меня не было причин не верить ей, на самом деле. Поэтому теперь возникла другая проблема: куда же мог пойти этот мальчик? Может быть, туда, куда ходила Вита когда-то? Эта мысль казалась мне логичной и очень даже здравой, поэтому я, сдав свой поднос с недоеденным обедом, покинула столовую и отправилась вниз по лестнице. Но, к сожалению, там никого не оказалось. Я вышла на улицу, ежась от холода и мысленно упрекая себя в том, что не надела куртку. Но возвращаться за ней не хотелось, и я бродила по территории, проваливаясь ногами в сугробы снега и обнимая себя. Если бы я замерла на месте сейчас, на моей голове уже спустя пять минут оказалась бы белоснежная пушистая шапка. Но тормозить времени не было. На заднем дворе никого не оказалось, на детской площадке — тоже. Только Андрюша с парочкой девиц, но я предпочла обойти их стороной, наблюдая за тем, как они сжались при виде меня. Слабо усмехнувшись, я развернулась к ним спиной и бегло глянула на крышу здания, после чего перевела взгляд за забор. Потом снова посмотрела на крышу и прищурилась. Если я не галлюцинирующий шизофреник, то там точно кто-то был. Не желая терять ни секунды, я забежала в здание, отряхиваясь от снега, и довольно-таки быстро оказалась на третьем, своем, этаже. В конце длинного коридора располагалась дверь, которую «никто никогда не открывал». Но, вообще-то, это было чистой воды ложью, потому что дверь была давным-давно взломана и все об этом прекрасно знали. Иногда даже открывали ее и заходили туда. Воровато осмотревшись, я зашла, погрузившись в кромешную темноту, и прикрыла за собой дверь. Потом наощупь опустила себе проржавевшую лестницу и забралась по ней на чердак, откуда с легкостью можно было попасть на крышу. Там-то Виту я и нашла. Она сидела рядом с маленьким мальчиком, не сильно его обнимая, и, кажется, шептала что-то, приблизившись к его уху. Мальчик никак не реагировал на нее внешне. Его лицо не выражало абсолютно никаких эмоций, глаза были сухими и стеклянными, а губы сомкнутыми. Он, казалось, игнорировал Виту примерно так же, как и всех остальных вокруг него. — Что ты делаешь здесь? — спросила я, обращаясь к Вите. Подошла ближе и замерла в нескольких шагах от них. Мальчик впился взглядом в мои глаза, и я не могла посмотреть куда-либо еще. Его взгляд был бессмысленным, словно он смотрел не на меня, а сквозь, но неплохо так гипнотизировал. — Не видно? — огрызнулась Вита. Я наконец смогла отвести взгляд от двух маленьких ледяных океанов и посмотрела на Виту, нахмурив брови. Она часто дерзила, я делала вид, что не обращаю внимания, — и все были очень даже счастливы. Но сейчас мне это совершенно не нравилось. Что-то нехорошее было в этом. Я села прямо напротив них в позе лотоса, перед этим стряхнув снег с крыши. Посмотрела сначала на мальчика, а потом на Виту, которая продолжала обнимать его. Что-то потихоньку становилось понятным для меня, совершенно явным и четким, но я не могла понять, что именно это было. — Если бы было видно, — спокойно сказала я, — я бы не стала спрашивать. Ты это и сама прекрасно знаешь. Лицо Виты приобрело более мягкий оттенок спустя секунду тяжких размышлений. Сняв с себя куртку, она накинула ее на плечи мальчика, который продолжал игнорировать происходящее, и повернулась ко мне всем телом. Пожав плечами, отвела взгляд. Я не собиралась переспрашивать или задавать еще больше вопросов, потому что это заставило бы замолчать ее слишком надолго. Иногда ей требовалось время, чтобы сформулировать мысль как можно четче и передать ее мне. Она не любила говорить, не обдумав. Я никуда не торопилась. — Его лицо. — Вита ткнула пальцем в свою щеку. — Они видели его ожог и смеялись над ним. Они будут бить его, пока он не умрет. Я подумала, что те же самые мысли были у меня, когда я впервые увидела саму Виту. Мне казалось, что они никогда не отстанут от нее. Никогда не перестанут унижать и издеваться. И, думается мне, не влезь я в тот раз, они бы до сих пор измывались над ней. Неужели... неужели ей хочется пережить этот ужас снова? Картина стала более-менее ясной: Вита заметила, что некто из детского дома насмехается над ожогом мальчика, поэтому ей стало очень его жаль. Она, конечно, поняла, что этого мальчика теперь обязательно ждет проверка на прочность. И вот они здесь, вроде как, пытаются скрыться от всех и обезопасить себя. Но ровно на столько же мне было ясно и то, что вечно они здесь не просидят и когда-то им все-таки придется спуститься. И если они захотят избить мальчика, то с этим ничего не поделать. Может быть, вскоре он надоест им своей безэмоциональностью и отсутствием каких-либо реакций. Потому что делают все это они лишь для того, чтобы ощущать какие-нибудь эмоции в ответ, подпитываться беззащитностью, жалостью к себе, ненавистью к окружающим и всему миру вокруг. — Собираешься защищать его? — поинтересовалась я прежним ровным тоном, хотя внутри меня был настоящий ураган. Вита? Собирается защищать кого-нибудь там? Эта девочка, состоящая из одних костей и кожи, натянутой на них? Эта девочка, которая рассыпется от одного неаккуратного прикосновения к ней? Эта девочка, которая сгорает со стыда и гнева, если кто-нибудь пересекает ее личное пространство и становится слишком близко? Это было даже не смешно, если честно. Они просто схватят их обоих и запрут где-нибудь. И им не понадобится слишком много сил для этого. — Как ты когда-то защищала меня, — прошептала Вита одними губами; быстрый порыв ветра мгновенно унес ее слова. Она снова съежилась. Я сидела в куртке и хотела отдать ей ее, но... Нет, черт возьми. У нее была куртка, и она очень «благородно» отдала ее этому мальчику, который даже не чувствовал никакой благодарности по отношению к ней. Я не считала, что после такой глупости должна была помогать ей с чем-то. Глупым было все, что она делала сейчас. Этот мальчик не протянет здесь и двух недель даже с помощью Виты. Вскоре его увезут отсюда на скорой из-за того, что природа сделала его слишком хрупким и неприспособленным, а потом отобрала у него родителей. Его увезут, а Вита за все поплатится, вернет все на круги своя. Над ней снова станут измываться. И... помогу ли я ей? Да, конечно. У меня в этом плане нет никакого права выбора. Даже если я очень захочу игнорировать все происходящее с Витой и не помогать ей больше, я не смогу. Мое тело ни за что не станет слушаться мой разум, даже если тот говорит очень толковые вещи, к которым стоило бы прислушаться. И я снова и снова буду влезать во все драки, буду вытаскивать ее из них, буду отбиваться, как только смогу, защищать — всячески. Только вот это уже будет абсолютно бессмысленно. — Что ж, — сказала я, поднявшись на ноги и засунув руки глубоко в карманы, — удачи тебе с этим. Но в это я лезть не собираюсь. Я не супермен. Я врала, глядя ей прямо в глаза, наблюдая, как они наполняются влагой, как она закрывает их, надеясь не дать слезам скатиться вниз. Но они скатываются по поалевшим от мороза щекам, а она только вытирает их ребром ладони. Старалась выглядеть сильной и уверенной в себе, но у нее это никогда не получалось. Даже если бы она очень старалась, ни черта бы у нее не вышло. Я ушла с крыши, пиная снег по пути и больше не глядя назад. Лежа в кровати поздней ночью, я ненавидела себя так сильно, как только могла. Ненавидела за то, что сделала больно человеку, которого собиралась защищать все выделенное для нас время. Ненавидела себя за то, что заставила ее плакать, за то, что не укрыла от холода, когда было нужно, за то, что отвернулась, как все остальные когда-то, и просто ушла. Ненавидела так сильно, как только была способна. Это чувство съедало меня потихоньку, с каждой минутой, и к тому моменту, как начало светать, как солнце заглянуло в окна детдома, от меня уже практически ничего не осталось.