Шрам

Следующие две недели были для меня сущим адом — даже вспоминать страшно. Сидя рядом с открытым окном на подоконнике без куртки или какого-нибудь чисто символического головного убора, я все-таки смогла простудиться. Утром проснулась с температурой, заложенным носом и диким кашлем — все, как было нужно, как я и хотела. Маргарита Сергеевна заботливо укрыла меня одеялом, погладив по волосам, и сказала отлежаться пока что, никуда не ходить. Именно этим я и собиралась заняться, потому что покидать пределы комнаты мне решительно не хотелось сейчас. Я надеялась проспать все то время, что выделили мне на лечение моей простуды, но никак не могла, во-первых, из-за бьющего меня чертовски сильно озноба, и, во-вторых, из-за идиотских мыслей, не перестававших кружить в моей голове сумасшедшим вихрем. Бессонница вернулась ко мне снова, и я даже грустно ухмыльнулась этому факту. Ее не было четыре месяца, и — вот она, снова здесь. Я даже скучала, да. Маша иногда приносила мне горячее молоко с маслом, полагая, что это поможет мне вылечиться, а Вика через неприязнь меняла компрессы. Я знала, что по собственной воле она бы никогда этого делать не стала, значит, кто-то заставил ее. Вероятно, кто-то из воспитателей. Я хотела сказать ей, чтобы она не утруждала себя подобными занятиями, но не могла из себя ничего выдавить: горло болело еще сильнее, чем прежде. Вообще, сильнее, чем когда бы то ни было. Карма, может быть. Меня пичкали сиропами и таблетками и даже кололи антибиотики, а я все продолжала болеть. К концу первой недели мне казалось, что я не выздоровею уже никогда, и я поклялась себе больше не сидеть под открытым окном без теплой одежды. Меня бросало то в жар, то в холод, и девочки говорили мне, что я кому-то что-то доказывала в полусонном бреду. Спустя полторы недели я проснулась из-за того, что слышала чей-то приятный знакомый голос, по которому давным-давно скучала, который очень долго не слышала. Он размеренно читал мне какие-то строки, но в комнате было довольно-таки темно, а у меня в глазах все двоилось и расплывалось, поэтому я не смогла ничего разглядеть и провалилась в беспокойный сон снова. Это закончилось только к концу второй недели, когда однажды утром я проснулась и смогла оглядеть комнату, не заметив никаких скачущих бликов у себя перед глазами. Потом смогла сказать пару слов и даже вылезла из-под одеяла, встав на ноги. Правда, мое тело все еще было ужасно слабым после столь длительной болезни, и я едва ли не упала. Благо, Машенька успела меня подхватить и перетащить обратно на кровать. Но вскоре эта моя слабость испарилась, словно ее и не бывало. Я снова стала чувствовать себя если не хорошо, то очень даже нормально, — Маргарита Сергеевна уверяла меня в том, что это все из-за того, что я начала нормально питаться. После всего этого мы встретились с Витой в гостиной. Никого, кроме нас, там не было. Она смотрела на меня испуганным взглядом маленького загнанного олененка, замерев на месте, словно бы не могла сдвинуться. Она волновалась — эта мысль пульсацией билась в моей голове, как птица в клетке. Она волновалась! Волновалась все то время, что я болела! Наплевав на наши негласные законы, я схватила ее за воротник рубашки и притянула к себе, обхватывая руками так крепко, что она вполне могла сломаться в тот момент. Но мне было плевать: я слишком сильно скучала по ней, чтобы заботиться сейчас еще о чем-то. Не знаю, сколько мы так простояли. Знаю только то, что, почувствовав ее тонкие руки, обвивающие мою талию, я уже не могла отпрянуть от нее. Она обнимала меня в ответ, совсем не заботясь о своем личном пространстве, о неприкосновенности. Она доверяла мне в тот момент, — а это, признаться честно, многого стоило. Я обмакнула тряпку в воду и быстро прошлась ей по поверхности первого попавшегося под руку стола. Вита собирала подносы с посудой и относила их на кухню, бормоча что-то себе под нос — проклятия, должно быть. — А где мальчик? — спросила я, зачем-то указав его примерный рост рукой. Вита остановилась на секунду, кинув на меня заинтересованный взгляд. Потом отнесла последнюю порцию подносов и подошла ко мне поближе, уперевшись руками в стол. — Ты удивишься, — усмехнулась она, заинтриговав меня еще сильнее. Я присела на край стола, бросив тряпку в ведро с водой и приготовившись внимательно слушать Виту. — Ты отсутствовала довольно-таки долго. Две с половиной недели практически. За это время ко мне пару раз приезжали Артем с Лидией. Я познакомила их с мальчиком и чистосердечно призналась, что совершенно не хочу, чтобы они были моими родителями. Сказала, что они замечательные люди, но я никогда не смогу привыкнуть к ним, никогда не назову их мамой и папой. Посоветовала поискать кого-нибудь помладше. Им было чертовски грустно, они давно свыклись с мыслью, что совсем скоро я стану их «дочерью», а я... разрушила все это парой слов. Она замолчала, уставившись на свои руки и задумавшись о чем-то. Я прокручивала ее слова в своей голове, обдумывая их. Стало как-то совсем тяжело и грустно. Если бы не я, она уехала бы отсюда, уехала бы вместе с ними и стала жить нормальной, спокойной жизнью, какой должны жить все десятилетние ребята. Стала бы ходить в школу, пока не совсем поздно догнать упущенный материал, и познакомилась бы со своими сверстниками. Стала бы общаться с ними. Может быть, подружилась бы даже. Но некое непонятное чувство не позволяло ей покинуть меня теперь. Может быть, чувство долга. Или что-нибудь наподобие ответственности. Впрочем, как ни называй — все равно мне чертовски некомфортно из-за этого. — Они, — сказала Вита, — присмотрелись к мальчику. — Она с улыбкой повторила мой жест, тоже показав рукой его примерный рост. — С ним все не так плохо. Он адекватен и легко привязывается к людям. Его легко разговорить, хоть так и не кажется поначалу. Мне запретили общаться с ним. Сейчас он проходит курсы терапии у детского психолога, а через месяц они заберут его к себе. Они пообещали мне, что хорошо его воспитают. Слова Виты отдавались эхом в тихой и необычно пустой столовой. Я больше не могла продолжать сидеть и смотреть ей в глаза, поэтому вскочила, взяла в руки тряпку и как заведенная стала протирать все горизонтальные поверхности, попадавшиеся мне под руку. Протерла даже подоконники, о которых нам никто ни разу не заикнулся, и лоток, в котором обычно лежали чистые столовые приборы. Вита наблюдала за мной устало, со слабой улыбкой на обветренных губах. Воспитанники этого детского дома праздники в принципе не любили. Или, может быть, просто не понимали всю их прелесть, все волшебство. У них с праздниками неизменно ассоциировались подарки, а у некоторых еще и праздничный стол, которого здесь, разумеется, не дождешься. — Дома мы праздновали Новый год в лучших его традициях, — бормотала черноволосая девочка Таня, глядя в потолок. — Мы собирались за столом все вместе: я, мама, папа и младший брат. Ели оливье, смотрели фильмы по телевизору и загадывали желание. Мы много обнимались, улыбались друг другу и ложились спать только ближе к трем. На прошлый Новый год я впервые попробовала шампанское — мама разрешила мне... Девочки сидели на своих кроватях, укутавшись в одеяла и обняв колени. Таня продолжала бормотать что-то о своей прежней жизни, о той, что была вне детского дома, вперив взгляд в потолок; Маша шептала понятные лишь ей слова, закрыв глаза; Вика лежала, уткнувшись лицом в подушку; Ира накручивала на указательный палец седой локон собственных волос. Мой взгляд остановился на ней. Ей было всего тринадцать лет, на два года меньше, чем мне, а ее волосы уже были целиком и полностью седыми, от корней до кончиков. Она пережила слишком много — это было видно даже по ее лицу. Она плакала по ночам и часто кричала. Ее пичкали успокоительными и снотворными, чтобы она не мешала спать остальным. Она дралась и больно царапалась. Ее нервы были хрупки и расшатаны до основания. Все боялись трогать ее, потому что никто никогда не знал, в какой момент она сорвется, где именно находится та граница, через которую нельзя переступать. Ты мог говорить с ней о совершенно повседневных, не волнующих вещах, типа погоды, случайно упомянуть о чем-то мимоходом, а она уже кричит на тебя и пытается укусить. Даже воспитатели, которые, по идее, должны относиться ко всем детям одинаково, волей-неволей обходили Иру стороной — боялись новых травм. Глядя на нее, я машинально коснулась левой рукой правого предплечья. Там, если постараться, до сих пор можно было разглядеть укус, оставленный ей на прошлый Новый год, когда я случайно заговорила о семье. Я даже не собиралась спрашивать ее о чем-то или рассказывать о своем — я не помнила своих родителей и понятия не имела, есть ли у меня братья или сестры. Но она совершенно взбесилась. С тех пор я ее больше не трогала. Но сегодня мне почему-то очень хотелось подойти к ней и заговорить. Даже если она станет кричать на меня или решит укусить снова. Я, честно говоря, практически даже не могла подавить в себе это идиотское желание. Поэтому я вылезла из-под своего одеяла, надела тапочки и подошла к кровати Иры. Она посмотрела на меня исподлобья, продолжая накручивать волосы на палец. Я несмело, но чертовски приветливо улыбнулась к ней. Надеялась, что это даст понять ей, что я не настроена враждебно, а очень даже мирно. Хотела спросить, можно ли присесть, но, набравшись наглости, уселась, так и не спросив. Она удивленно наблюдала за моими действиями, но, казалось, бросаться на меня не собиралась — это, конечно, радовало. Я пробралась за ее спину и села там, касаясь рукой ее мягких, пушистых волос, пахнущих хорошим, хоть и не очень дорогим шампунем и снегом. На ее шее был заметный шрам, которого мне тоже захотелось коснуться. Я едва сдержалась, подумав, что это уж слишком нагло. — Что ты делаешь? — шепотом спросила она, выпрямившись. — Хочу заплести тебе косичку, — так же тихо призналась я, замерев на секунду в ожидании реакции. Молчаливое смирение Иры было знаком для меня. Таня все рассказывала что-то никому не интересное и не важное о своей сестре, Маша грызла ноготь на большом пальце правой руки, Вика плакала, сотрясаясь в беззвучной истерике, а я аккуратно заплетала косичку седоволосой Ире, девочке, которую все считают самой опасной в детском доме. Снег продолжал падать и ложился на землю ровным слоем. Вита внимательно рассматривала заиндевевшее стекло, усевшись на подоконнике в гостиной. Помявшись у двери, я все-таки прошла в комнату и кивнула нянечке, сидящей на диване. Она выглядела усталой и сонной. Хотела, кажется, спросить, почему я не сплю, ведь сейчас совсем рано, но не смогла ничего произнести. Закрыла глаза и замерла. Я остановилась напротив нее. Потом подтянула плед, практически сползший с ее колен, и укрыла ее им. Сегодня, тридцать первого декабря, мне почему-то особенно хотелось делать людям приятное. Приближение Нового года всегда влияло на меня подобным образом. В остальные дни я довольно спокойно могла бы пройти мимо нянечки, даже заметив, что плед ее лежит на полу. Я подошла к Вите, оперевшись руками о подоконник, и посмотрела на ее серьезное лицо. Она отчего-то хмурилась; губы ее были сжаты в тонкую линию. Я коснулась тыльной стороны ее ладони указательным пальцем, после чего отдернула руку, словно бы обожглась. Она посмотрела на меня, и лицо ее разгладилось. — Доброе утро, — сказала она. Я кивнула в ответ, будучи пока не в силах разговаривать. Залезла на подоконник и села напротив нее, посмотрев на весьма себе скромную маленькую елку, стоящую в углу. Она была не очень пушистой, но все равно смотрелась по-праздничному замечательно. На ее ветках висели самодельные елочные игрушки, которые делали и которыми пользовались четыре или пять поколений, побывавшие в этом детском доме. От них веяло любовью. Глядя на них, можно было сразу сказать: над ними долго трудились, пытаясь сделать их идеальными. Одна из них была моей. Это был картонный олененок зеленого цвета с очень кривыми, неправильными рогами, которого я сделала еще лет в семь. На его тыльной стороне можно было обнаружить аккуратно выведенную большую букву «М». Если смотреть объективно, то он был весьма себе уродлив. Но я все равно очень его любила. Спустя два часа, ровно в семь, проснулись и все остальные, наполнив корпус разговорами и смехом. Вечером практически все собрались в гостиной, чтобы всем вместе встретить Новый год. Даже мелким, у которых отбой был ровно в десять часов, позволили остаться здесь аж до часу ночи. Все были довольны происходящим и никому ничего не высказывали. Даже вели себя тише и спокойнее обычного. Маргарита Сергеевна нацепила красный колпак на голову и ушла на кухню, а вернулась оттуда с двумя подносами в руках, на которых стояло много кружек с горячим какао. За ней пришли Анна Викторовна и Светлана Григорьевна, тоже неся в руках несколько подносов с тем же самым содержимым. Они раздали кружки лично каждому и уселись на диван — радостные, что кружек хватило на всех, что никто не остался обиженным и обделенным. Какао был не идеальным на вкус, но все-таки не таким, какой дают по утрам на завтрак. От того даже тошнит. А этот и пахнет неплохо, и вкус терпимый, даже приятный немного. А еще напиток неплохо так согревал. Сидеть рядом с батареями и понимать, что, отойдя, ты тут же превратишься в сосульку, было не очень забавно. — Поиграем во что-нибудь? — предложил активист-Андрюша, поднявшись с пола и оглядев всех внимательным взглядом, пытаясь найти кого-нибудь, кто поддержал бы его идею. Встретившись взглядом со мной, он машинально схватился рукой за другую руку, на которой виднелся длинный шрам, практически даже не заживший с того времени. Я приветливо улыбнулась ему. Он отвернулся, поморщившись. Не очень я ему нравилась, все-таки. Некто из старших предложил поиграть в «крокодила». Присутствующие, даже некоторые воспитатели, поддержали его идею, тут же принявшись объяснять правила игры детям, никогда в нее не игравшим. Только мы с Витой сидели в стороне, потихоньку допивая свое какао, и не лезли в гущу событий, предпочитая быть немыми зрителями. — Твой олененок вышел очень хорошим, — шепотом сказала Вита, продолжая наблюдать за происходящим, и улыбнулась. Я скосила на нее удивленный взгляд, судорожно пытаясь понять, с чего она решила, что он именно мой. В детском доме было чертовски много людей, чье имя начиналось на букву «М». Так ничего и не придумав, я решила остановиться на том, что догадалась об этом она чисто интуитивно. — Спасибо, — сказала я. Потом посмотрела на своего олененка и обнаружила рядом с ним другую игрушку, которой ранее там не было. Такой же кривой олененок с длинными рогами из картона, окрашенный фиолетовым цветом. Я знала, что, развернув его, увижу там большую букву «В». Я широко улыбнулась этому. До Нового года оставалась всего минута. Маргарита Сергеевна прервала игру и встала посредине комнаты, не сводя взгляда со своих наручных часов. Все смотрели на нее в ожидании. Она стала считать секунды. Пять, четыре, три, два... один. Дети как по щелчку неподдельно-радостно обнялись друг с другом. Я улыбалась, наблюдая за этим. Допив какао, я подумала, что очень редко вижу их настроенными столь позитивно. То есть, практически никогда и не вижу. Сидевшая рядом со мной Вита прильнула ко мне на секунду, коснулась губами моей щеки, прошептала «с Новым годом» и тут же поднялась на ноги. Ушла, не оглядываясь. Я смотрела ей в спину, чувствуя, как горят мои щеки.