Шрам

Вита сидела на моей кровати, обняв свои колени и прислонившись спиной к холодной стене. Равнодушным взглядом она наблюдала за девочками, находившимися здесь, и изредка криво ухмылялась, заметив, что я смотрю на нее. Мы ни о чем не говорили, просто находились рядом друг с другом, но, честно говоря, мне хватало и этого. Мне нужно было просто чувствовать ее рядом с собой, чтобы поддерживать свое душевное равновесие. Когда часы стали показывать без четверти десять вечера, Вита поднялась на ноги и хотела уйти в свою спальню. Я молча схватила ее за запястье — практически машинально, даже не подумав о том, что я, собственно, делаю. Но Вита осталась, лишь глянув мне в глаза, словно бы мысли прочитала. Это радовало: мне очень не хотелось озвучивать это, потому что вокруг были посторонние люди. Им нельзя было слышать это, оно касалось только нас двоих. Вита села обратно, рядом со мной. Потом, услышав быстрые шаги в коридоре, шмыгнула под кровать. Я посмотрела на дверь, которую уже спустя несколько секунд открыла Анна Викторовна. Пошарила взглядом по комнате и посмотрела на меня в итоге. — Улыбину не видели? — спросила она, адресуя вопрос всем девочкам вместе взятым, но по-прежнему внимательно смотрела лишь на меня. Она знала, что Вита общается только со мной из этой комнаты, и если кто-то отсюда и замешан в ее «пропаже», то только я. — Нет, — прошептала я, глядя ей в глаза. Она моргнула и оглядела всех остальных так же пристально, но не задерживаясь ни на ком особенно долго. Девочки переглянулись и почти синхронно покачали головами. Я посмотрела на Вику. Вика посмотрела мне в глаза, после чего тут же вернула взгляд к Анне Викторовне, замершей у двери в ожидании. — Нет, не видели, — громче всех остальных сказала Вика; ее голос был уверенным и твердым — как и, впрочем, всегда. Я чертовски завидовала ее навыку говорить громко и четко, так, чтобы все слушали тебя, даже если не особо хотят этого. — А что, сбежала? — поинтересовалась она, удивленно подняв брови. — Да, — коротко ответила Анна Викторовна, после чего, еще раз обведя присутствующих внимательным взглядом, ушла. Вика устремила на меня свой раздраженный взгляд. Встала с кровати и закрыла за воспитательницей дверь, после чего приблизилась к нам. Опустившись на корточки, грубо схватила Виту за руку и вытащила из-под кровати. Я чуть было не бросилась к ней, заметив, как она морщится от чужого прикосновения. Лицо ее выражало страдание высшей степени. Она коснулась кончиками пальцев запястья, где недавно находилась ладонь Вики, и скривилась. Вика тоже наблюдала за этим, но значения не придала. Только головой покачала и снова на меня посмотрела. — Когда Аннушка узнает, — сказала она, — что мы все вместе соврали ей... — Не узнает, — хрипло от волнения ответила я. — Смотри, Вишневская, — прошипела Вика мне в лицо, схватив меня за ворот футболки. — Мало вам не покажется. Ее действия даже не смогли напугать меня или взбесить. Я была настолько поражена тем, что она и все остальные девочки решили прикрыть нас с Витой, что даже не могла реагировать как следует. Ступор покинул меня примерно спустя минуту, и я спрыгнула с кровати. Расстелила ее и жестом пригласила Виту лечь. Она послушно залезла под одеяло, устроившись у стенки. Когда я легла рядом, нянечка заглянула в комнату и щелкнула выключателем. Девочки пожелали друг другу спокойной ночи и напомнили Ире выпить снотворное. Я прикрыла глаза, ощущая рядом с собой тепло другого тела и слыша размеренное дыхание. В ту ночь я заснула очень быстро, побив все собственные рекорды, и спала лучше, чем когда-либо еще. Мне снилось что-то чертовски приятное, поэтому я даже огорчилась, когда обнаружила, что все это было сном. Открыв глаза, я поняла, что лежу вплотную к Вите, обвив ее руками и ногами. Голова моя лежала на ее бедном тощем плече. Стараясь не показывать, что я проснулась, я отлипла от нее и перевернулась на другой бок. — Это было экстремально, — прошептала Вита мне в спину. — И дискомфортно, должно быть, — пробормотала я, распахнув глаза. — Не очень. — Я слышала в ее голосе улыбку. — Хотя дышать было и впрямь трудновато, признаю. Но мне понравилось. Понравилось. Понравилось? Следующие пару дней мне отчего-то было очень неловко и стыдно находиться рядом с Витой, но, так как бросить ее где-то здесь одну я не могла даже чисто физически, приходилось просто избегать зрительных контактов. Благо, довольно скоро моя беспричинная неловкость испарилась так же неожиданно, как и появилась. Все встало на круги своя. Правда, с тех пор я Виту у себя на ночь не оставляла, оправдывая это тем, что не хочу причинять ей какие-нибудь неудобства. В конце концов, она привыкла спать одна, да и не очень любит, когда кто-то трогает ее. Я уважаю ее право на личное пространство. В середине апреля Вита, совсем измученная тем, что ей решительно нечем заняться, бродила по корпусу с этажа на этаж, наблюдала за текущей здесь жизнью и иногда рассказывала мне выдуманные на ходу истории. Я внимательно слушала каждую ее историю, впитывая в себя каждое слово, запоминая каждую интонацию. Иногда она вела странные монологи, которые я никогда не решалась нарушить, и порой, увлекшись, начинала жестикулировать, что было ей не свойственно. Когда однажды в одну из таких «прогулок» по детскому дому Вита ни с того ни с сего легла на пол, я поняла, что пора, пожалуй, делать с этим что-нибудь. Я опустилась рядом с ней, обняв свои колени, и огляделась. На этаже, где находились мы сейчас, был тихий час, поэтому в коридоре никого не наблюдалось, и можно было не волноваться о том, что кто-нибудь увидит сей странный поступок Виты. — Знаешь, — сказала я, нарушив практически гробовую тишину, — здесь есть всякие кружки, в которые ты могла бы записаться. — Сплавить меня хочешь? — Вита криво усмехнулась, но все-таки приподнялась на локте и уставилась выжидающе. Я сочла это знаком, что можно продолжать. — Что ты любишь? — спросила я. — Здесь есть музыкальный кружок, кажется. И еще кружок рисования. Всякое шитье, бисероплетение и, по-моему, вязание. Не помню точно, надо спросить у кого-нибудь. — Я ничего не люблю, — тусклым, бесцветным тоном ответила Вита, снова улегшись на спину. Я глухо вздохнула, подперев голову рукой. Ровно неделя ушла у меня на то, чтобы выяснить, что Вита любит довольно много всего, просто немного боится подобного коллективного творчества. Поэтому ей, конечно, было проще вообще отказаться, нежели постараться выйти из зоны комфорта. Я хорошо ее понимала, но мне очень уж хотелось социализировать ее. Еще неделя ушла у меня на то, чтобы убедить Виту, что никто не тронет ее, если она запишется куда-нибудь. Потому что отчасти все ее боятся: в конце концов, она ведь со мной дружит. Она засмеялась, когда я сказала это. Это было настоящим сдвигом. Чтобы рассеять ее сомнения окончательно, я пообещала, что на первых порах буду ходить туда вместе с ней и наблюдать за всем. Я немного умела играть на гитаре, потому что тоже раньше ходила сюда, и мне бы не повредило вспомнить, как это вообще делается. Уже в начале мая мы вместе пришли в музыкальный кружок и спросили, может ли Вита теперь играть здесь. Нас приняли весьма дружелюбно, практически с распростертыми объятиями. Когда Вите сказали выбрать инструмент, она впала в настоящий ступор. Я, кажется, чересчур надоедливо (из-за сильного волнения) описывала ей каждый инструмент, его плюсы и минусы, и пыталась что-то советовать. Вита на меня даже не смотрела. Спустя пару минут подняла голову и сказала: «пианино». Занятия были после обеда каждый день, кроме воскресенья. Все шесть дней Иван Степанович находился здесь и помогал детям осваивать инструменты. У него был всего один выходной, но даже тогда он оставлял ключи в этаком «секретном месте», и каждый желающий мог прийти и поиграть. Я даже удивлялась тому, что никто никогда ничего не крал оттуда, ведь ключи были в свободном доступе и ночью тоже. Но, с другой стороны... красть было бы даже несколько глупо. Украденное в итоге так или иначе будет обнаружено и возвращено на свое законное место, а вора больше и на шаг не подпустят к музыкальным инструментам. Вита училась быстро, схватывая все на лету. Иногда я, сидя с гитарой в руках, совсем забывала играть, потому что внимание мое неожиданно переключалось на тощую девочку за большим черным пианино, чьи тонкие длинные пальцы ловко скользили по клавишам. Пианино было податливо и любило Виту в ответ, кажется, так же сильно, как и она его. Иван Степанович восхищался ей. — Виталия, ты играла когда-нибудь на пианино до этого? — спросил он, стоя у нее за спиной и с благоговением наблюдая за ее игрой. Она неожиданно прервалась, отпрянув от инструмента, и повернулась на круглом стуле лицом к своему учителю. Я перестала перебирать струны, сложив руки на основании гитары и прислушавшись к их разговору. — Я видела-то его только в кино, — скромно ответила Вита, шмыгнув носом и опустив голову. Я улыбнулась ее словам. Иван Степанович аккуратно погладил ее по голове. Вита не отодвинулась от его руки, словно бы это прикосновение не возмутило ее. В моей голове тут же промелькнул образ девочки, которая боялась чужих рук, как огня. Которая ненавидела, когда ее трогают, и очень злилась из-за этого. Неужели... неужели она все-таки социализировалась? Самостоятельно? Переполненная гордостью в тот момент, я совсем не заметила, как стала наигрывать очень даже складную и звучную мелодию, возникшую в моей голове. Я понятия не имела, слышала ли ее где-то или выдумала сама, — играла, ни о чем не задумываясь и практически даже не замечая ничего вокруг. Когда я последний раз ударила по струнам, передо мной уже сидела Вита, обняв свои колени и положив на них подбородок. — Очень здорово, — сказала она, коротко поаплодировав мне. Я встала на ноги и, отложив гитару, шутливо раскланялась перед ней. Было немного трудно не показывать того, что я смущена довольно сильно, но, кажется, я с этой задачей справилась на «ура». Ушли мы как всегда вместе и, не сговариваясь, отправились в библиотеку. — Вита, — окликнула я идущую рядом девочку. Та подняла голову и вопросительно на меня посмотрела. — А когда у тебя день рождения? Вита сконфузилась и уставилась на свои ботинки. Убрала выпавшую прядь светлых волос за ухо и как-то совсем уж тяжело вздохнула. Дни рождения, значит, тоже запретная тема у нас? Я, честно говоря, уже давным-давно мечтаю о том, чтобы кто-нибудь выдал мне полный список тем, которые лучше не затрагивать в разговоре с Витой. Потому что сама она никогда мне не скажет. Но мне решительно не нравится, что, невольно задев ее, я заставляю ее замолчать на очень долгое время. — Я не знаю, — сказала она в итоге. Ко мне вдруг снизошло озарение: все это время она не подыскивала другую тему для разговора, а пыталась вспомнить, черт возьми. Она, видимо, и правда не знает. — Спроси у Маргариты Сергеевны или еще у кого-нибудь, — сказала она, не глядя на меня, — у них же должны быть мои документы. Я остановилась посреди коридора, словно бы меня током ударило. Я вдруг подумала: а с какого это хрена я могу утверждать, что родилась тринадцатого сентября? То есть... я всегда просто знала, что мой день рождения именно этого числа, но откуда? Мне кто-нибудь сказал это? Не припоминаю. Никто никогда не поздравлял меня, никто не приходил ко мне тринадцатого с тортом и шариками и не говорил: «С днем рождения, Марина». Так откуда же я могу быть столь уверена в этом? Решив попозже обязательно спросить обо всем у Риты, я продолжила свой шаг и нагнала Виту, которая, кажется, не заметила того, что я неожиданно перестала следовать за ней. Все так же внимательно рассматривала мыски своей обуви и что-то бормотала себе под нос. Что-то абсолютно неразборчивое, поэтому я даже не смогла вклиниться в этот монолог. Утром следующего дня я тут же отправилась в комнату, где обычно ночевали дежурные нянечки и иногда пили чай воспитатели, молясь о том, чтобы Рита была там. Кроме нее я больше ни к кому обратиться со своим вопросом не могла, это было бы слишком неловко. Должно быть, молитвы мои были услышаны и обработаны, потому что, открыв дверь, я заметила ее за рабочим столом, перебирающую какие-то бумаги. Увидев меня в дверном проеме, она отложила бумаги в сторону и, улыбнувшись, дружелюбно кивнула. Я почувствовала, как потеют мои ладони. Главное было успеть приземлиться, пока не начали подкашиваться ноги или какая-нибудь такая хрень, которая бывает у меня, когда я особенно сильно волнуюсь. Поэтому я закрыла за собой дверь и села на стул напротив Маргариты. И только после этого поздоровалась с ней. — Да, доброе утро, — ответила она, протирая очки платком. — Ты просто так пришла? Она поднялась из-за стола и поставила чайник. Я нерешительно улыбнулась. Я редко приходила сюда из-за своей застенчивости и из-за того, что очень часто мне было неловко беспокоить Риту просто так, но всегда, когда я все же оказывалась здесь, она ставила чайник и заваривала мне самый вкусный чай. Сегодня мне, честно говоря, было немного не до чая, поэтому пришлось отказаться, хоть это и было весьма себе трудно. — Вообще-то... — пробормотала я, сложив руки на коленях, — не просто так. Рита подняла на меня внимательный взгляд, готовая слушать. Я, немного поднабравшаяся уверенности, растеряла ее всю под пристальным взглядом удивительно черных глаз. — Хотела спросить, не знаешь ли ты, когда день рождения у Виты? — все-таки спросила я, выдохнув. Я, конечно, понимала, что самое страшное еще впереди, но — полдела уже сделано, это тоже повод для радости. У нее всегда была хорошая память на даты и числа, она могла назвать практически любую дату из учебника по истории России. К ней, к слову говоря, очень часто обращались школьники, когда забывали, в каком году произошло то или иное событие. Поэтому я почти не сомневалась, что ответ на мой вопрос будет положительным. — Знаю, — кивнула Рита, сделав глоток парящего напитка; я тут же пожалела, что отказалась от него. — Седьмого июля. Я кивнула в ответ. Что ж, седьмое июля — это совсем скоро. — А... а у меня когда? — переборов смущение, спросила я. Рита посмотрела на меня выразительно, с заметным удивлением, потому что была уверена в том, что я знаю, когда родилась. Впрочем, я тоже так думала решительно до вчерашнего дня, когда Вита заставила мою уверенность пошатнуться. Благо, та пока не рухнула окончательно. Думается мне, если Рита назовет сейчас другое число и другой месяц, то рухнет обязательно. Потому что выйдет так, что я праздновала день рождения в неправильный день всю свою сознательную жизнь. — Тринадцатого сентября, Марина, — сказала Рита в итоге. В тоне ее все еще слышалось сильное удивление, хотя лицо разгладилось и выражало спокойствие. — Ты же знаешь это. — Знаю, — фыркнула я. — Просто иногда хочется убедиться, что ты не сумасшедший. Девушка посмотрела на меня со всей имеющейся у нее подозрительностью, словно пытаясь просканировать, добраться до моего мозга, увидеть настоящие мотивы, прочитать мои чертовы мысли. Будучи не в силах сдерживаться, я заговорила снова: — Вчера я вдруг поняла, что никто никогда не говорил мне о том, что день рождения мой именно тринадцатого сентября, — сказала я. — Но тем не менее я знала это, хорошо знала, как простую истину. До сих пор даже интересно, откуда мне вообще известно это. Рита встала из-за стола снова и все-таки налила мне чай. Брови ее были сведены к переносице, а губы сжаты; она что-то тщательно обдумывала, может быть, даже собираясь озвучить это здесь и сейчас. Это невольно заинтриговало меня, и я уселась поудобнее, взяв горячую кружку в руки. — Насколько мне известно... — сказала Рита и сбилась, вдруг снова начав протирать очки — куда более нервно, чем до этого. — Анна Викторовна рассказывала мне, что одиннадцать лет назад вы праздновали твой день рождения. Ты, твой папа и твоя мама. «Я не хочу слышать это. Я не хочу слышать это. Не хочу» — настойчиво стучало в моей голове, но я только до побеления костяшек сжимала край стола пальцами, совсем не имея сил сказать «не надо», попросить Риту не продолжать. Вместо этого я внимательно слушала ее, расширив глаза, не сводя с нее пристального взгляда. Она на меня не смотрела: тоже нервничала. — Твой отец не справился с управлением машины. Они умерли сразу же, тебя увезли проезжающие мимо неравнодушные люди. В больнице ты пробыла около двух месяцев, пока не обнаружилась бабушка, готовая тебя забрать. В следующем сентябре твою бабушку забрал инфаркт. На пятый свой день рождения ты оказалась у нас. — Рита рассказывала все медленно и четко, не сбиваясь, не меняя тона, как историю, которая не касалась ни одну из нас. На меня она по-прежнему не смотрела: боялась того, что может увидеть. — Все-таки... все-таки «тринадцать» — действительно чертовски не счастливое число. Я ничего не говорила, уставившись в стол и не двигаясь с места, стараясь переварить сказанное Ритой. Она обрушила на меня слишком много информации за пару каких-то минут. Мне нужно было обдумать все это. — Я думаю, твоя психика блокировала те два ужасных дня, но позволила тебе запомнить дату своего рождения. Я только кивнула в ответ. У меня совсем не было сил произнести даже пару жалких слов. Я даже не смогла допить заботливо налитый Маргаритой Сергеевной чай. Поднялась на ноги и покинула ее кабинет, закрывая за собой дверь. Повернувшись, оказалась лицом к лицу с Витой, чей взгляд был виноватый и озабоченный. Ей было неловко из-за того, что она подслушала наш разговор. Мне было плевать. Не имело никакого смысла что-либо скрывать от нее, да и не очень-то хотелось, в принципе. Она прильнула ко мне, обвивая руками мою талию и прижимая голову к моей груди. Это был ее собственный способ показать, что она рядом, что не бросает меня и не собирается.