Шрам

В ночь с шестого по седьмое июля я практически даже не спала, сидя в актовом зале в полной темноте и с гитарой в руках. Я, конечно, могла бы попробовать заснуть, но видеть всякие кошмары снова мне не очень-то хотелось. Почти каждую ночь мне снился один и тот же эпизод из моей прошлой жизни, всплывший в подсознании сразу же, как только Рита рассказала мне о нем. Я, мама и папа весело смеемся над чем-то, перекидываясь короткими фразами. Потом — темнота. Резко исчезает все, и через секунду я вижу, как мы летим с трассы в кювет. Потом только окровавленные лица моих родителей, нечеткие, неполные, стершиеся из моей памяти основательно. Я видела это снова и снова, и это вселяло в меня настоящий ужас. Поэтому сегодня я решила избавить себя от подобных страданий и кое-как прошла в актовый зал, стараясь ступать по скрипучему полу незаметно, но все равно наделала много шума. Однако, никто не вышел и не отправил меня обратно. На самом деле, понятия не имею, сколько времени я провела здесь в обнимку с гитарой, касаясь ее струн ласково, почти нежно, и одновременно изо всех сил стараясь не уснуть прямо на полу. Когда за окном стало светлеть, у меня были все основания полагать, что провела я здесь не менее трех часов. Пальцы пульсировали болью от непрерывной игры, но я продолжала настойчиво наигрывать нечто, приходящее в мой воспаленный разум, так отчаянно желавший хоть немного поспать. Ведя тихий диалог сама с собой, я и не заметила, как стало выходить что-то очень даже неплохое. Зажав струны на грифе, я наиграла это «что-то» снова, и с радостью обнаружила, что звучит оно адекватно. Вот если бы я умела писать стихи... Я бы написала Вите стих. И наложила бы его на эту музыку. И это обрадовало бы ее — отчего-то я была в этом уверена. У нее же, блин, день рождения. Одиннадцать лет, в конце концов. Это должно быть торжественно, а не... не так. Но как праздновать чей-то день рождения, когда ты даже не можешь сходить в магазин и купить ему подарок? Приходится что-то придумывать. И это, право, чертовски тяжело, когда руки у тебя растут не оттуда, откуда нужно. Следующие несколько часов я провела на полу между рядами стульев, положив гитару где-то рядом с собой и уставившись в высокий белый потолок. В то мгновение я отчетливо понимала, что ничего не умею и ни на что не гожусь, и мне даже немного хотелось плакать из-за этого. Совсем чуть-чуть, капельку. Я не стала, лишь прикусив губу. Это казалось мне ужасной трагедией в тот момент, я не могла себе представить, что вообще может быть хуже этого. Мне так хотелось видеть ее улыбку, так хотелось чувствовать, что я наконец смогла ей как-то угодить, чем-то порадовать, что становилось все хуже и хуже. В итоге у меня даже заболела голова, и я, перебазировавшись на подоконник, гадала — это происходит от того, что я не спала всю ночь, или же от мыслей, роившихся в моей голове? Наверное, и от того, и от другого. Окна актового зала выходили туда же, куда и библиотека, — на задний двор. Это не впечатляло и не радовало. Только сочно-зеленая трава и перелетающие с ветки на ветку птицы будто бы придавали мне сил, заставляя слабо улыбаться. Природа жила. И мне даже захотелось открыть окно, чтобы ощутить ее запах, но я тут же поморщилась, вообразив, насколько там душно. Здесь же, в актовом зале, отчего-то было очень прохладно, и менять это не хотелось. Поэтому я решила любоваться всем из-за стекла — благо, достаточно чистого. Выходить куда-либо я не собиралась, потому что, во-первых, мне было стыдно смотреть Вите в глаза, а во-вторых, я знала, что рано или поздно, ища меня, она заглянет и сюда. Это место было вторым в списке популярных мест; первое занимала библиотека. Когда здание снова наполнилось самыми разнообразными звуками и голосами, я сообразила, что уже восемь, и все спешат на завтрак сейчас. Вернее, может быть, никто и не спешит, но опоздание строго карается — это было известно даже совсем маленьким. Понятия не имею, какого черта воспитателям так принципиально, чтобы на завтраке были все, без исключения, но это так. Это мне пришлось выучить еще в самом начале, как только я оказалась здесь. Но идти куда-нибудь я по-прежнему не собиралась. Меня очень тешила мысль, что какая-нибудь воспитательница сейчас ходит по этажу и спрашивает: «Куда подевалась Вишневская? Кто-нибудь видел ее?». Это не было тщеславием, это было правдой. Они очень пристально следят за этим, все-таки. Минут через пятнадцать дверь актового зала со скрипом открылась, и Вита просунула в проем голову, а после нее, увидев меня на подоконнике, и тело свое тоже. Вошла, тихо закрыла за собой и прошла ближе, почему-то счастливо улыбаясь. Как будто у нее все было хорошо. А может, оно так и есть? — Ты пропустила завтрак, — сказала она, встав рядом и оперевшись на подоконник локтями. — Да, я в курсе. — Ты была здесь всю ночь? — поинтересовалась она, хотя в голосе ее звучала уверенность, и я поняла, что ответа на этот вопрос не требовалось. — Зачем? Ты себя хорошо чувствуешь? — Она свела брови к переносице, смотря на меня обеспокоенным взглядом. Кажется, единственный человек, который интересовался этим действительно искренне, не потому, что «так надо». — Я себя прекрасно чувствую, — соврала я. Я чувствовала себя разбитой и какой-то будто бы пустой. Голова у меня, кажется, собиралась развалиться на части. В глазах ясно чувствовался песок. Но в подтверждение своих слов я лишь улыбнулась, глядя на Виту. Она смотрела с сомнением, размышляя над тем, стоит ли делать вид, что поверила мне, или в этом нет необходимости. Но все же кивнула. Она больше ничего не говорила, стоя рядом со мной, и я тоже молчала. Мы часто проводили время именно так, не чувствуя при этом никакой неловкости или напряженности. Тишина зачастую была более информативной, чем болтовня. Спустя какое-то время я все же покинула подоконник и уселась прямо посреди возвышения, называвшегося сценой, с гитарой в руках. Вита интуитивно устроилась напротив меня, копируя мою позу и расслабленно положив руки на колени. Я закрыла глаза, чтобы не видеть ее лица, взяла в руки гитару и стала играть мелодию, которую сочинила ночью. Вита, кажется, не шевелилась и даже практически не дышала, и меня пугало это. Я боялась открывать глаза, боялась увидеть ее реакцию, боялась, что она скажет что-то наподобие: «Можно было придумать и чего-нибудь поинтереснее». Что-то подсказывало мне, что Вита так ни за что не сказала бы, но... Сомнения не оставляли меня ни на секунду. Закончив играть, я еще около полминуты сидела с закрытыми глазами, сложив руки на корпусе гитары, практически обняв инструмент, словно пыталась защититься от кого-нибудь или чего-нибудь. Но открыть глаза все же пришлось, потому что Вита меня не поняла бы. Увидев, что ее лицо озаряет счастливая улыбка, я впала в ступор. — С... с днем рождения? — Это прозвучало как вопрос. Я хотела сказать много всего, но не могла выдавить из себя ничего, кроме этого. Оставалось только пялиться на Виту глупым, ничего не выражающим взглядом и давать себе мысленные пощечины за поведение. — Спасибо, — сказала Вита. — Тебе... понравилось? — спросила я с заметной неуверенностью и повела бровью. — Марина, боже, ты такая глупая, — сказала Вита, все еще улыбаясь мне. Я отложила гитару в сторону, и Вита тут же накинулась на меня, крепко обнимая. Так крепко, как не обнимала никогда. Мне казалось, что эти объятия выкачают из нее все силы прямо в тот момент. Я обняла ее в ответ несмело, касаясь рукой ее русых волос и прикрывая глаза. — Глупая, глупая Марина, — повторяла Вита, и я чувствовала ее слезы на своем плече. Примерно через неделю после этого Маргарита Сергеевна вошла в нашу комнату еще даже до начала завтрака. Некоторые девочки все еще спали, но я не была в их числе, с пяти часов утра сидя на заправленной кровати с книжкой в руках. Приход Риты насторожил меня и почему-то испугал. Запомнив страницу книги, я отложила ее в сторону и внимательно посмотрела на девушку. — Доброе утро, девочки, — поздоровалась она, и спящие пару секунд назад барышни подскочили на месте и вытаращили глаза. Вика лениво подняла голову с подушки, но, не обнаружив ничего интересного, легла снова и накрылась одеялом с головой. — Доброе, Маргарита Сергеевна, — сказала я в ответ, обнимая свои колени. Я смотрела на нее вопросительно, ожидая, когда же она наконец продолжит. — Пришла сообщить вам, что сегодня после обеда едем в лес, на «пикник». Вика обреченно застонала в подушку. Ее настроение поддержали еще некоторые девочки. Впрочем, удивительным это не было: здесь много кто не любил такие вот демонстративные поездки на природу. Говорили, мол, «мы вам что, собаки какие-нибудь — выгуливать нас?». Говорили, что не нуждаются в таком снисхождении к ним. А меня эта новость обрадовала. Я действительно очень любила вылазки за пределы детского дома — это чертовски вдохновляло меня, иногда даже заставляло не падать духом. Я там чувствовала себя по-особенному, с природой у меня была связь, было нерушимое единение. Даже когда вокруг было шумно — это ничего не портило. Поэтому я, словно ребенок, захлопала в ладоши с радостным выражением лица. Рита улыбнулась мне в ответ, радостная, что хоть кому-то смогла угодить. Оповестив нас, она уже было собиралась уходить, когда я спросила: — А кто еще едет? Рита повернулась и посмотрела на меня взглядом «несомненно-Вита-будет-там». — Едут мальчишки из комнаты напротив и кое-какие младшие со второго этажа. Но совсем маленькие остаются — не волнуйтесь на этот счет. Моей радости не было предела. И, желая разделить ее хоть с кем-нибудь, я спрыгнула с кровати и отправилась на этаж ниже, тут же находя нужную мне комнату. Заглянув, я увидела, что большинство малышей еще спали. Только Вита сидела на своей кровати, обняв колени и глядя в окно задумчивым взглядом. Серьезным взглядом, осмысленным, таким, какого у одиннадцатилетнего ребенка быть не должно. Мне отчего-то стало грустно в этот момент, но я тут же вспомнила о новости, которую принесла Маргарита Сергеевна, и слабо улыбнулась самой себе. Половицы скрипели под ногами совершенно предательски и громко, и рыжеволосый лохматый мальчик поднял голову, глядя на меня с удивлением. В их комнате редко бывали ребята моего возраста. Вернее, не бывали вообще. Особенно — с благими намерениями. Ребята моего возраста малышей обычно всячески задирали, как известно. Я улыбнулась ему. Он нахмурился и спрятался под одеялом, словно полагая, что оно сможет защитить его в крайнем случае. Вита наблюдала за мной с недоуменной улыбкой, понятия не имея, что я могу делать здесь так рано. Я присела рядом с ней, придвинувшись к стенке. Между нами была всего пара сантиметров. — Ты любишь леса? — спросила я, решив не начинать с места в карьер. Она не очень удивилась моему вопросу. После того, как я решила заявиться сюда с утра пораньше, вообще не было никакого смысла удивляться чему-то. — Люблю, конечно. — Прекрасно. В машине, перевозившей нас, было очень душно и тесно, и все прижимались друг к другу, и маленьким даже пришлось сесть на колени кое-кому из старших. Это не устраивало ни первых, ни вторых, но возмущаться на этот счет они пока не могли. Элементарно потому, что говорить было довольно тяжело. На моих коленях сидел лохматый рыжеволосый мальчик, которого я видела утром, и явно чувствовал себя не очень комфортно. Но деваться ему было некуда. Я со странной ухмылкой обнимала его за талию, уткнувшись лбом в спину. Вита сидела недалеко от меня, так же на чьих-то коленях, и я боялась поднять голову. Боялась увидеть, на чьих же именно, и боялась увидеть ее лицо в тот момент. Наверняка оно было очень красным из-за смущения и раздраженным. А еще Вита точно пребывала в смятении, ибо сейчас ее личное пространство очень грубо нарушали, но и сказать об этом, пожаловаться она никому не могла. Как и исправить это. Это продолжалось около часа или часа с половиной — в принципе-то, не слишком долго. Я ездила и туда, куда приходилось добираться два-три часа — это было адом кромешным. И температура там была соответствующая. Когда машина остановилась, и воспитательница открыла дверь, позволяя выйти, рыжий мальчик тут же юркнул куда-то и исчез, больше мне на глаза не попадаясь в тот день. Наверное, ему было жуть как неловко. Потом вышли парни постарше. Девочки из моей комнаты всем видом показывали, что очень не хотели ехать сюда и что их заставили, передвигались медленно и вальяжно. Так медленно, что даже мне, человеку, который не очень любит спешить, хотелось дать им пинка для скорости. Мы с Витой были одними из самых последних. — Послушайте, — сказала Маргарита, остановив нас. Потом огляделась по сторонам, выглядя так, будто бы украла что-то и хочет втянуть в это и нас. Убедившись, что никто не слышит, продолжила: — Я вам доверяю, ясно? — Она серьезно посмотрела в глаза сначала мне, а потом Вите. Девочка даже смутилась из-за такого пристального взгляда. — Ну... — пробормотала я, — да? Доверяешь? Спасибо, наверное... — Я почесала в затылке, смущенная таким неожиданным признанием. И к чему это она? Рита закатила глаза: — Я имею в виду, что разрешаю вам уйти дальше, чем остальным, — пояснила она, разведя руками. — Но имейте в виду, что, если вы сбежите, проблемы будут не только у вас, но и у меня. Надеюсь, с вашей совестью все в порядке. — Все с ней хорошо, — уверенно сказала я. — Точно? — с прежней серьезностью спросила Рита. — Поклянись, что мне не нужно волноваться об этом и что я могу следить только за мальчишками и младшими с этого момента. — Клянусь. Только после этого Маргарита Сергеевна поверила нам. Кивнула, похлопала по плечам и сказала, что ее уже заждались, поэтому ей лучше поспешить. И ушла по направлению к сгрудившимся парням, наверняка раздумывая по пути, в какую бы игру предложить им поиграть. Я посмотрела на Виту. Та зачарованно оглядывалась по сторонам, нарочно дыша более глубоко, чем обычно. Запах здесь и впрямь был прелестный. Свежий, совершенно очаровательный. Не долго думая, я тут же поплелась наугад по одной из протоптанных тропинок, слыша шорох листьев и треск сухих веток позади. Я старалась не оборачиваться, чтобы Вите не казалось, будто я за ней слежу, но и не терять этот звук — мало ли что, все-таки. Но Вита лишь преданно шла за мной, должно быть, во все глаза наблюдая за лесной жизнью. Я могла себе представить, как сильно она истосковалась по всему этому за время пребывания в детском доме. Целых девять лет она была отчасти человеком свободным и наверняка очень часто гуляла в лесу, а в один прекрасный момент ее привезли в какое-то серое, непонятное здание и заставили жить в нем без возможности прогуляться вне. Спустя десять минут непрерывного пути мы наткнулись на небольшую чистую полянку без единого пня или деревца, и, не договариваясь, решили, что останемся здесь ненадолго. Вита смело легла на землю и сорвала травинку, тут же сунув ее в рот. Я села рядом с ней, проводя руками по траве, но не решаясь срывать. Невдалеке гортанно закаркала ворона, спорхнув с ветки. Потом запела другая птица, которую я не видела и оттого не смогла узнать. Это было лучше всякой музыки. Откуда-то приглушенно доносились голоса моих «сожителей» и парочки воспитательниц. Вроде бы, они все же во что-то играли. Вита смотрела вверх, на небо, следя за проплывающими мимо белыми облаками. Они отражались в ее глазах. Или мне просто показалось. Это, в принципе, неважно. Ничего не важно, кроме того, что в тот момент я ощутила прилив нежности. Глядя на Виту, я понимала, что она — тот самый человек, о котором я правда была бы не против заботиться всю жизнь. Кутать ее в плед, читать перед сном, делать вкусное какао и вести полусонные беседы в три часа ночи. Неожиданно Вита заговорила: — Когда мы выйдем отсюда, — сказала она, жуя травинку, — мы будем жить рядом. Я буду приходить к тебе рано утром, и ты будешь возмущаться на этот счет, потому что я застала тебя в одной лишь майке и спальных шортах с бардаком на голове. Но ты все равно не сможешь меня прогнать. Мы будем сидеть на твоей маленькой, но уютной кухне и пить ароматный чай из кружек с цветными рисунками, вместе встречая рассвет, самый чудесный рассвет в нашей жизни. А потом, выпив по три кружки, мы вместе пойдем ко мне — и ты будешь читать мне Есенина вслух, меряя гостиную шагами. Она говорила тихо и уверенно. Так уверенно, что мне даже показалось, будто она не сомневается в этом. Будто она на все сто процентов знает, что так оно и будет. Словно видит это или типа того. И на секунду даже я сама увидела все описанное Витой. Но это, к сожалению, было невозможно. Возвращаясь к реальности: это осуществимо, но маловероятно. — Я научусь готовить лимонные кексы, как моя мама, и буду угощать тебя ими. Эта фраза практически добила меня. Она была ведром холодной воды, которую вылили на тебя во все еще сонном состоянии. Вита никогда не говорила со мной о родителях. Более того, она ни разу даже не упоминала их. Я невольно обходила эту тему стороной, полагая, что нам элементарно не о чем говорить здесь. Я своих родителей не помню — вдруг и Вита тоже? Но она помнила. И только что сама о них заговорила. Я была настолько обескуражена, что даже не имела сил спросить что-нибудь или как-то поддержать тему. Я хотела сказать ей вначале, что ничего этого не будет, что это лишь грезы, что мы вряд ли сможем поддерживать отношения вне детского дома, — но я не могла и рта раскрыть. Продолжила сидеть истуканом, вперившись взглядом в собственные руки, как будто видела их в первый раз и пыталась догадаться, на кой черт они нужны. В итоге я встала на ноги, сказала, что нам нужно возвращаться, потому что Рита скоро станет нас искать, и поплелась в обратную сторону. В голове настойчиво продолжали крутиться мысли о том, что пару минут назад произнесла Вита. Музыкальный кружок посещало не очень много людей. Два мальчика из старшей группы, которые приходили учиться играть на барабанах, и пять или шесть девочек, решивших одолеть пианино и скрипку. Гитару, кроме меня и нашего учителя, никто в руки не брал, поэтому я свободно могла заниматься столько, сколько мне было нужно, а не по времени. А вот Вите приходилось очень долго ждать зачастую. Иногда я даже видела, как ее глаза загораются из-за ревности. Когда чьи-то пальцы касались клавиш, ей было очень неприятно. — Когда вырасту, — сказала она, сидя рядом со мной, — у меня в квартире будет стоять пианино. И никто не будет играть на нем, кроме меня. Ее взгляд был направлен на Вику, которая сосредоточенно пыталась собрать цельную мелодию из звуков. Я ничего ей не ответила. Это, в общем-то, и не требовалось. Я научилась различать, когда должна была сказать что-то в ответ, а когда могла и промолчать. Продолжила играть на гитаре, на слух стараясь подобрать аккорды к песне, которую слышала сегодня по радио. Выходило так себе, но бросать я не собиралась. Хотя бы из чистого упрямства. Вскоре время Вики подошло к концу, и она нехотя встала со стула, попрощалась с Иваном Степановичем и ушла восвояси. Вита радостно подошла к пианино, села и почти с любовью коснулась тонкими длинными пальцами клавиш. Я на секунду залюбовалась этим. Потом подошел учитель, закрыв собой Виту, и я снова сосредоточилась на инструменте в моих руках. Честно говоря, придя сюда вместе с Витой в мае, я и подумать не могла, что стану уделять этому так много времени. Я думала, что похожу сюда, как поддержка, пару раз поиграю для вида, потом «пойму», что душа у меня к этому не лежит, и уйду. А получилось с точностью до наоборот. Играть мне очень нравилось. Я даже старалась писать стихи теперь, хоть никогда и не мечтала сочинять собственную музыку. К концу дня здесь не осталось никого, кроме нас. Помещение было совсем пустым и было бы тихим, если бы не редкий перебор струн и мелодия, извлекаемая из-под клавиш пианино. Потом Вита закончила играть, покрутилась на стуле, то поднимаясь, то опускаясь, и в итоге села на пол, размышляя о чем-то. Я отложила гитару и села рядом с ней, так, что наши колени соприкасались. Она больше не стеснялась, когда я ее трогала. Вита подняла на меня отрешенный взгляд и посмотрела мне в глаза по-прежнему задумчиво. — Давай сбежим отсюда? — серьезно сказала я, все еще смотря в ее глаза. Темно-карие, со светлыми вкрапинками, которые можно заметить лишь тогда, когда приглядишься внимательно. Эти глаза иногда становились совсем черными. На самом деле, если говорить на чистоту, я даже не успела толком обдумать это перед тем, как произнесла вслух. Это просто неожиданно возникло в моей голове — и я поспешила это озвучить. Я, конечно, была в курсе, что мысль очень даже бредовая. — Правда? — спросила она. Она хотела спросить: «А куда? Куда мы пойдем с тобой? И зачем?», но только смотрела на меня. В этих глазах плескалось сомнение и неуверенность, но я точно знала, что она не откажется. — Правда. — Я прикусила нижнюю губу, все-таки отведя взгляд и посмотрев за окно. Оглядела пустой зал, словно бы ища кого-то, кто мог за нами следить или подслушивать, и снова посмотрела на Виту. — Только надо делать все быстро, чтобы я не успела забить себе голову правильными вещами и передумать. Поэтому мы должны сделать это сегодня ночью. Вита кивнула отрешенно. У нее было чертовски много вопросов в запасе, которые она просто не решалась озвучить сейчас, потому что, возможно, тоже боялась передумать. — Как? — спросила Вита в конце концов. — Я обо всем позабочусь.