Шрам

Весь остальной день я провела как на иголках. Постоянно вздрагивала от всякого шороха и очень волновалась, когда кто-то пытался со мной заговорить. И я, конечно, понимала, что вряд ли они умеют читать мои мысли, вряд ли они знают о том, что было запланировано, — но все равно было до жуткого страшно, что нас уличат. Девчонки в моей комнате не засыпали как назло долго. Вика сидела на подоконнике, болтая ногами, и о чем-то переговаривалась с Ирой — видимо, изо всех сил старалась нарваться на неприятности и найти приключений на свой зад. Должно быть, ей и впрямь было очень скучно, раз уж она пошла на такие меры. Ира вела себя спокойно и уравновешенно, но я видела, что Вике остается совсем чуть-чуть поднажать — и она ринется в бой. Благо, Машенька всучила Ире пару таблеток успокоительного, а Вику стащила с подоконника, прося лечь спать. Отбой был еще два часа назад, и если кто-нибудь из воспитателей заглянет сюда, то им не поздоровится... Примерно спустя еще один час все уже лежали в своих кроватях и приглушенно сопели. Я вылезла из-под одеяла, стараясь особо не шуметь: у большинства был очень чуткий сон. Потом достала из-под кровати нечто вроде рюкзака, отряхнула его от пыли и запихнула внутрь первую попавшуюся одежду. Щетку, пасту. Прихватила заодно и два яблока, которые сегодня давали на полдник. Потом, проверив, все ли спят, повесила рюкзак себе на плечо и вышла из комнаты. Дверь скрипела протяжно и громко. Я поморщилась. В темноте передо мной возник чей-то силуэт, а потом лицо — совсем рядом с моим. Это был Андрей. В майке и шортах, он стоял передо мной в такой же растерянности, как и я перед ним. — Марина, — сказал он своим противным ломающимся голосом, — ты чего здесь делаешь? Поздно. — Его слова звучали до жути громко в стоявшей в коридоре тишине. — Не твое дело, — ответила я, — иди куда шел. Я развернулась к нему спиной и уверенно зашагала по направлению к лестнице, зная, что он смотрит мне вслед, и зная, что он определенно точно заметил рюкзак на моем плече. Не очень мне нужны свидетели сейчас, если честно, но у меня совсем нет времени еще и для того, чтобы его прикончить. Это же еще закопать придется, наверное. В комнате для воспитательниц и нянечек было слышно голоса. Рита пила с кем-то чай, ведя веселую беседу. Дверь была закрыта не до конца, и узенькая полосочка света проникала в коридор. Я остановилась рядом с дверью и прислушалась, понимая, что подслушивать — очень некрасиво. Но мне было грустно и тоскливо, и я понимала, что, скорее всего, Риту больше не увижу. — …тест. — Да? И что там? Ну, Ритка? — Две полоски. Я услышала, как чашку поставили на стол. Потом некто, чьего голоса я не узнавала (новенькая?), завизжала и, наверное, кинулась обнимать Маргариту Сергеевну. Я шмыгнула носом и поспешила ретироваться, сначала идя тихим шагом, чтобы дежурящие воспитатели меня не услышали, а потом обычным. Спустилась на второй этаж, открыла дверь в гостиную, заглянула, оглядывая ее внимательным взглядом. Затем продолжила свой путь, и уже через минуту оказалась у двери в комнату Виты. Она сидела там. Не внутри, а снаружи. Прислонившись спиной к стене рядом с дверью и обняв свои колени. Когда я подошла, она никак не отреагировала. Наверное, задремала, пока ждала меня. Ее не очень больших размеров рюкзак стоял рядом. Я подняла его и взвалила себе на другое плечо, после чего потрогала Виту. — Идем. Вита подняла на меня сонный взгляд. Опомнившись, встала на ноги и послушно поплелась за мной. Совсем податливая. Если бы я сказала ей: «Сейчас пойдем в туалет и вскроем себе вены», она пошла бы. Вскоре мы оказались в актовом зале. Пустом и тихом. Я помахала рукой туда, где, по идее, висела скрытая камера. Охранник сейчас спит глубоким сном, а когда проснется, мы уже будем достаточно далеко отсюда, чтобы было поздно идти и искать нас. Потом открыла окно и залезла на подоконник. В принципе, мы могли вылезти откуда угодно. Но я решила, что лучше всего это сделать именно через это окно, потому что рядом с ним находилась лестница. Ржавая, старая и кое-где поломанная, но все-таки хоть что-то. Я спустилась весьма себе быстро, перед этим отдав Вите ее собственный рюкзак, чтобы не перенапрягаться, и остановилась внизу, отряхивая руки и ожидая Виту. Вита не торопилась. Наверное, думала, как лучше сделать это. Или молилась. Черт знает. Вскоре ее лохматая голова все-таки показалась в окне, и она вылезла на половину, оглядываясь. Поправила рюкзак на плечах и села на подоконник, болтая ногами в воздухе. Я задержала дыхание, практически даже не в силах наблюдать за ней. — Давай сюда рюкзак, — в пол-тона сказала я. Вита послушно бросила его на землю рядом со мной. Потом судорожно схватилась руками за лестницу и стала спускаться, не глядя вниз. Наблюдая, я чувствовала ее дикий, почти неописуемый страх. Я не знала, что она боится высоты. Еще я по-прежнему не имела ни малейшего понятия, куда и зачем мы идем. Знала только, что хочу хлебнуть хотя бы немного свободы, — и все. Может быть, было большой ошибкой то, что я взяла с собой Виту, но об этом думать надо было раньше. Не отправлять же ее сейчас назад? Я не имею такого права. Это будет очень несправедливо и не по-товарищески. Поэтому я просто направилась на задний двор, туда, где была большая дыра в заборе, через которую я чисто теоретически могла перебраться. Но пролезть в нее у меня все же не вышло, в отличие от Виты, которая даже с рюкзаком на спине прошмыгнула довольно-таки ловко. Мне пришлось забираться на забор и перелезать через него. Благо, это я неплохо умела, и никаких трудностей сие действо не вызвало. Вита несмело улыбнулась мне, когда мы обе стояли за забором. Мимо со страшной скоростью промчалась машина. Мы не знали, куда идем. Мы просто шли, пока могли, пока ноги не болели. А когда начинали болеть — мы делали остановку и садились куда-нибудь. К утру, когда рассветало, мы сделали около пяти таких остановок. Вита хотела спать и широко зевала, стыдливо прикрывая рот ладонью, но, когда я спрашивала у нее, хочет ли она спать, она отрицательно мотала головой. В итоге, когда мы сделали шестую остановку и сели на лавочку, Вита прислонилась ко мне и уснула на моем плече. Я разглядывала окружающий мир, восхищаясь, поражаясь и благоговея. Мимо проходили люди — самые разные: маленькие, молодые, взрослые, грустные, веселые, смеющиеся, плачущие, пьяные. Я видела счастливую семейную пару с ребенком на руках и другим — в коляске. Они были молоды и собирались провести друг с другом всю жизнь. Я видела пьяного старика, который упал, споткнувшись обо что-то, и горько заматерился. И лежал, не в силах подняться, еще очень долго. Потом ушел, перед этим погладив блудную кошку. Я видела двух юных девушек, держащихся за руки. Одна из них украдкой поцеловала другую, полагая, что никто этого не заметит. Я видела жизнь во всех ее красках, я видела, какая она потрясающая, и это заставляло меня радоваться, что я все-таки ушла, покинула серые стены родного детского дома. Интересно, ищут ли нас? Впервые меня заставило пожалеть о принятом решении то, что Вита, проснувшись спустя три или четыре часа крепкого сна, сообщила мне, что проголодалась. Я тут же отдала ей два взятых с собой яблока, но после этого подумала — а что будет, когда она их доест? Ладно, допустим, в ее рюкзаке тоже были фрукты, выданные в полдник. Но потом — что? Вита, кажется, думала о том же самом, поглощая несчастное скромное яблоко. Мы двинулись вместе с ней дальше, водрузив рюкзаки обратно себе на спину, и толпа проглотила нас. Я взяла Виту за руку, чтобы не потерять, понимая, что вероятность чертовски велика и лучше не рисковать сейчас. Когда людей стало поменьше, мы наткнулись на церковь. Большую, величественную. Она блестела в свете солнечных лучей и приветливо переливалась всеми цветами радуги. Три купола были золотыми и примагничивали к себе взгляд. Я никогда не видела храмы вживую, ни разу. Но много о них читала, поэтому сразу поняла, что это за здание. Взгляд внимательных глаз наблюдал за людьми со стены храма. Я слабо вздрогнула, глядя на нарисованного Сына Божьего. — Ты веришь? — спросила я почти машинально. Вита, повиснув на прутьях забора, смотрела туда же, куда и я. — Хрен его знает, — ответила она, пожав плечами. — Моя мама верила. А я... — Она подняла взгляд к небу. — Не знаю. Наверное, мне стоит подольше над этим подумать. — Она замолчала, и я перевела на нее взгляд. У нее была правильная позиция: она не собиралась верить во что-то только потому, что так когда-то делала ее мать. — А ты? — Нет. — Я скривилась. Больше мы об этом не говорили. Вита не стала спрашивать у меня, почему я не верю и верила ли я когда-то, лишь смиренно кивнув мне в ответ. Я бы уверена в том, что если бы она спросила, то я бы ей обязательно рассказала все. Потому что в детском доме у меня и впрямь была куча времени для того, чтобы порассуждать над этим, чтобы как следует все обдумать, разложить по полочкам и прийти к окончательному выводу. И в итоге я пришла к тому, что довольно абсурдно было бы предполагать существование какого-то единого, цельного образа Создателя всея живого, живущего на небе и следящего за родом людским. Но я также не могла упрекать верующих людей в их вере. Если им так комфортнее — пожалуйста. Я сползла вниз по забору и в итоге села на землю. Вита уселась рядом со мной, немного пораздумывав. Нам не хватало только какой-нибудь шляпы в руках или кружки на крайний случай — милостыню. Люди проходили мимо нас, кидая сочувственные и сожалеющие взгляды. Словно нам могло стать легче от этого. Впрочем... не так уж и тяжело нам было. Мы были вместе, мы были друг у друга, — и это было весомым поводом не отчаиваться. — Пошли, — сказала я, — дальше. Вита кивнула. Она успела немного отдохнуть, поэтому была полна сил и наверняка готова была свернуть горы сейчас. Но нам этого не требовалось. Нужно было просто продолжать идти, пока мы не придем куда-то. Пока не придем куда-то и не скажем: «Черт возьми, да, это то, что нужно! Именно сюда мы и шли». Только тогда можно будет остановиться, успокоиться и расслабленно вздохнуть. Я слабо представляла себе, куда именно мы идем. Я слабо представляла себя, как устроен окружающий мир. Возможно, именно это было моей ошибкой. То, что я, не разведав обстановку самостоятельно для начала, взяла и потащила Виту за собой. В мир, который наверняка полон обмана и опасностей, в мир, в котором, как я знала из книжек, не стоило доверять никому, даже самому себе. Я отдаленно чувствовала угрызения совести по этому поводу, но никак не могла остановиться, не могла схватить Виту за руку и сказать ей, мол, достаточно, мы прогулялись, а теперь вернемся назад — и притворимся, словно все так и было. Я не могла сделать это. Да и... Даже если бы очень захотела, даже если бы переступила все предрассудки, грызущие меня ежеминутно весь наш путь, я бы элементарно не сумела найти дорогу назад. Только сказочные персонажи могут вернуться домой по хлебным крошкам — целые и невредимые. В реальном мире этот трюк совсем не работал. Я видела, что Вита постоянно порывается спросить меня. Постоянно хочет поинтересоваться, куда мы, черт возьми, идем все это время, — но останавливает себя. Она в курсе, что я не имею ни малейшего понятия, но она не хочет слышать это. Не хочет, чтобы я пожала плечами и сказала: «Не знаю». Боится. Вместе с ней боялась и я, все сильнее и сильнее чувствуя, что зря заварила все это, зря предложила сбежать и зря не обернула все это в шутку. Если бы не я... Вита хотя бы была сытая и тепло одетая сейчас. Свобода — это нечто вторичное, когда тебе нечего есть и негде спать. Тогда тебе уже становится совершенно не до свободы. Хочется только удовлетворить все свои физические потребности и забыть обо всем этом, как о страшном сне. Разве можно искать свободу, когда у тебя ни черта нет, кроме себя самого и еще одной личности, неизменно шагающей рядом? Вита вдруг остановилась. Я по инерции прошла еще несколько метров, но потом, осознав, вернулась назад и вопросительно на нее взглянула. Она, прижав ладонь козырьком ко лбу, смотрела куда-то высоко. Я постаралась понять, куда она смотрит, но это не увенчалось успехом, и мне пришлось спросить у нее об этом. — Идем. Она взяла меня за руку и уверенно зашагала в сторону пятиэтажного дома. Прошмыгнув в подъезд, Вита махнула мне рукой и стала молча подниматься вверх по лестнице. Я шла следом за ней, на три ступеньки ниже, и все никак не могла понять, куда она направляется столь стремительно, а она все не останавливалась — и, кажется, даже не думала останавливаться. Ее идея начала прорисовываться в моей голове только тогда, когда мы стояли перед дверью, ведущий на чердак. Вита подергала ручку, но та не подалась. Я мягко отодвинула ее в сторону и со всей силы дернула ручку на себя. Дверь с протяжным скрипом открылась, позволяя нам войти внутрь и осмотреться. Чердак был совершенно пустым и светлым. Два больших окна, выходивших на восток, позволяли дневному свету проникать внутрь комнаты и освещать практически все пространство здесь. Вита вздохнула и сбросила свой рюкзак с плеч, выглядя при этом так, будто давно хотела сделать именно это. Она села на пол в позе лотоса и стянула с себя свою куртку, сворачивая ее. Положила на рюкзак сверху и, немного подумав, легла на него головой. Все еще стоя на месте и наблюдая за действиями девочки, я буквально чувствовала, как она устала, как жутко вымоталась за это время. Я, впрочем, тоже не чувствовала себя отдохнувшей. Поэтому последовала ее примеру, бросив рюкзак на пол, положив сверху куртку и улегшись на него головой. Пол был жестким, но в тот момент показался самым мягким из всего, что вообще могло быть. Я незамедлительно провалилась в глубокий сон. Проснулась я, судя по ощущениям, спустя часов пять или шесть — не меньше, и проснулась совершенно не выспавшаяся. Я бы продолжила спать и дальше, да вот только что-то отчаянно причиняло мне сильный дискомфорт, который в итоге перешел в слабую боль. Правда, вскоре она тоже стала сильной, и мне пришлось приподняться, чтобы разобраться, в чем же, черт возьми дело. Выяснилось, что я отползла довольно далеко от места, на которое легла изначально, и теперь спала... на гвозде. Впрочем, не удивительно, что мне было больно. Я фыркнула, разглядывая ржавое острие, торчащее не очень выразительно. Мы вполне могли наступить на него, не разглядев. Вита вообще практически не смотрит, куда наступает. Кстати о Вите. Я огляделась по сторонам и с какой-то дикой паникой обнаружила, что девочки нигде нет. Как и, к слову, рюкзака ее. Куда она могла деться? Я поднялась на ноги и подошла к одному из окон. Оно было пыльным, а сверху висела паутина. Подумав несколько секунд, я привстала на мыски и дотянулась до шпингалета. Отодвинуть его было довольно трудно, но возможно, и спустя несколько минут терзаний я все-таки справилась. Открыла окно и вылезла из него по пояс, оглядывая улицу. Из окна было видно довольно много всякого разного. Я посмотрела вниз и увидела, как полная женщина в домашнем халате развешивает одежду на своем балконе. Увидела, как внизу, на заднем дворе, гоняются друг за другом две бродячие собаки. Они завладели моим вниманием на пару минут. Потом я подняла взгляд выше и увидела другие многоэтажки, в окнах которых еще горел свет. Точнее, уже. На улице было довольно-таки темно — примерно часов семь или восемь вечера. Но Виты отсюда все-таки видно не было, и меня это чертовски беспокоило. Настолько, что я даже собиралась взять свой рюкзак и отправиться на поиски, хоть и понятия не имела, куда именно мне нужно идти. Но делать это мне все-таки не пришлось: спустя пару минут дверь на чердак открылась, и на пороге появилась Вита со своим рюкзаком на плечах. — О, ты уже проснулась, — сказала она, проходя дальше и закрывая за собой скрипучую дверь ногой. — Где ты была? — Я всплеснула руками удивленно. В комнате был полумрак, поэтому Виту я практически не видела, пока она не подошла чуть ближе ко мне. Она ничего мне не ответила, только открыла свой рюкзак и выудила из него пакет с чем-то. С чем-то, черт возьми, съедобным! Я это сразу поняла. Резкий аппетитный запах ударил мне в нос, и я едва сдержалась, чтобы не наброситься. Я прищурилась, переведя взгляд на Виту. — Ты откуда это взяла? — спросила я подозрительным тоном, прикусив нижнюю губу и сжав ладони в кулаки. Я только сейчас осознала, как же сильно мне хочется есть. Сколько я уже не ела? Пару суток? Сколько вообще нас уже нет в детском доме? — Украла, Марин, — засмеялась Вита, покачав головой. Потом села на пол и похлопала по месту рядом с собой, видимо, таким образом прося меня сесть рядом. Я повиновалась, и она протянула мне половину горячего пирожка с капустой. Я съела его, почти даже не заметив. Это не утолило голод, но я, по крайней мере, теперь была уверена в том, что мой желудок не решит переваривать сам себя. Яблоки у нас кончились давным-давно. — Нет, в самом деле... — пробормотала я. Все это не давало мне покоя. — Господи, — вздохнула Вита. Потом в упор посмотрела на меня и продолжила: — Ну проснулась я, значит, вижу: ты еще спишь. Посидела я, подумала. И как-то совсем неожиданно заскучала. Но не будить же мне тебя, когда ты так сладко спишь? Поэтому я решила немного прогуляться, осмотреться, что здесь где. Потому что утром, когда мы пришли сюда, я чувствовала себя настолько устало, что даже не могла воспринимать окружающий мир адекватно. — Вита обняла свои колени, прижавшись спиной к стене. — Я почти весь район обошла — он, кстати, довольно большой. Это неповторимо... знать, что ты можешь пойти куда угодно при сильном желании. Я кивнула. Я прекрасно знала то чувство, о котором Вита рассказывала мне сейчас со столь мечтательным видом. — Как-то до детского дома я это совсем не ценила, — заметила Вита со вздохом. — Ладно, я отвлеклась. В общем, я уже собиралась возвращаться к тебе, думаю, сейчас встанешь, не найдешь меня и весь город на уши поднимешь. — Она улыбнулась, зная, что все действительно могло быть именно так, если бы она не пришла вскоре после того, как я проснулась. — А там... женщина. Она, видимо, сразу поняла, что не так уж у меня все хорошо. Наверное, я ужасно выгляжу — хорошо, что здесь зеркал нет. Мне хотелось сказать ей: «Черт возьми, Вита, что за глупости, ты потрясающе выглядишь, при чем не только сейчас, но и вообще всегда!», но я благополучно промолчала, не решаясь сбить Виту с толку. Да и... каким бы образом она отреагировала на такое мое признание? Должно быть, смутилась бы, причем неслабо. — Ну, короче, да. Остановила меня и отдала этот чертов пирожок. Я так, знаешь, никого никогда не благодарила, — призналась Вита, негромко засмеявшись; я невольно улыбнулась ее словам. — Едва хватило сил, чтобы подняться вместе с ним к тебе, аж на пятый этаж. — Могу себе представить, — ответила я, когда она замолчала. — Очевидно, нам сильно подфортило. Вита кивнула и вдруг придвинулась ко мне. Подумав пару секунд, прижалась щекой к моей груди, обвивая руками мою талию. Я ни черта не видела, но была уверена, что в этот момент она прикрыла глаза от удовольствия. Я знала, что ей нравится обнимать меня. И это очень мне льстило, особенно когда я вспоминала ту Виту. Ту, которая вздрагивала от каждого шороха и никому ни в каких ситуациях не позволяла себя трогать. Интересно, что же именно заставило ее так поменяться? Жажда человеческого тепла? Когда ее только привезли, она была похожа на маленького зашуганного волчонка. Сейчас это постепенно проходило. Вита начинала превращаться в самую настоящую девушку, прекрасную не только внешне, но и внутренне. Я гордилась ей. — Как же мы будем теперь, Марина? — Вита все-таки задала вопрос, давно крутящийся у нее на языке. Я уткнулась носом в ее волосы, понятия не имея, что ответить. — Я не знаю, — честно сказала я. — Как-нибудь. Вытянем, наверно. Придумаем что-нибудь, обязательно. — Может, все-таки пойти просить милостыню? — спросила Вита задумчиво, накручивая прядь волос на палец. Я прыснула. — А что? Это не самая худшая из моих идей. В нашем-то положении.