Шрам

Все, что мы делали следующие несколько дней, — это старательно отвлекали друг от друга от физических потребностей вроде «есть» и «пить». Еду и воду доставать было совершенно негде, и оставалось только орудовать разговорами, которые хоть немного позволяли отвлечься, не думать о всяком безысходном. Вита держалась стойко и мужественно, и только прижималась ко мне, словно ее собирались забрать у меня, когда рассказывала о своей «прошлой» жизни в одной из очередных попыток поговорить о чем-то отвлеченном. Она рассказывала мне о доме, в котором жила, о своих родителях и бабушке, о том, что всегда мечтала о брате или сестре, потому что одной ей было бесконечно скучно и иногда даже тоскливо, о старом псе по имени Джеки, который спал исключительно рядом с ее кроватью на коврике, о волнистом попугайчике, который надоедливо пел по утрам, о том, что бабушка в деревне порой заставляла ее доить коров, — обо всем, что приходило в ее голову, всплывало в памяти страшным привидением. У меня не было так много воспоминаний. Более того, их было всего несколько, и одно из них было связано со смертью моих родителей, которых я и не помню вовсе, а другое — с непосредственным попаданием в детдом, ставший мне настоящим домом в скором времени. Я не хотела говорить об этом, но пришлось, потому что иначе я бы стала говорить о том, как же сильно я хочу есть и пить. Вита слушала меня молча, понимающе, словно будучи в курсе, что мне тяжело и совсем не хочется распространяться на эту тему, но одновременно с тем я не могу не говорить — так становится только тяжелее. Потом снова приходила очередь Виты, и она рассказывала мне о школе, о своих одноклассниках, которые ее терпеть не могли и бесконечно задирали, о том, какие предметы любила, а какие ненавидела всей душой. А потом полчаса рассказывала про длиннющие усы их учителя окружающего мира, которые всегда казались ей ненастоящими, ненатуральными, неправильными, и которые ей всегда хотелось подергать. Я почему-то смеялась, когда она рассказывала мне об этом, и она смеялась вместе со мной, пока вдруг не затихла и не начала плакать. Мне ничего не оставалось, кроме как наконец-то взять себя в руки и отправиться вниз, на улицу, чтобы сделать для Виты хоть что-нибудь, хоть как-то ей помочь. Она, конечно же, не желала сидеть на чердаке в это время и увязалась за мной. Солнце уже зашло за горизонт, и сумерки постепенно опускались на город, когда мы спустились вниз по лестнице и вышли на улицу. Погода была все еще жаркой несмотря на конец лета, поэтому Вита поспешно расстегнула свою куртку. Я, щурясь, чтобы разглядеть в темноте хоть что-нибудь, пошла наугад по тротуару. — О, а здесь я еще не была, — заметила Вита, тоже оглядываясь по сторонам. Мы все шли и шли, и становилось все более темно, а фонари и не собирались загораться. Мы остановились только тогда, когда заметили невдалеке маленькие красные огоньки. Вернее, это Вита заметила их и остановилась, и тогда уже пришлось остановиться и мне. — Ты чего? — спросила я, снова глядя на нее. Было ясно, что она не собиралась идти дальше; эти огоньки пугали ее. — Пошли назад, — сказала она, не сводя с них взгляда, — пошли, Марин. Прошу. — В чем дело? Вита ничего мне не ответила на это. Я снова посмотрела вдаль, с удивлением обнаружив, что они стали ближе к нам. Теперь я отчетливо могла разобрать в темноте четыре мужских силуэта с сигаретами в зубах. Я вдруг почувствовала себя абсолютно маленькой и беззащитной, словно чертово насекомое, которое они могут раздавить одним пальцем, особо не утруждаясь при этом. Машинально схватив Виту за руку, я сначала сделала несколько шагов вперед, будто собиралась пойти им навстречу, а потом рванулась назад, да вот только уже было поздно. Они тоже ускорили шаг, и вскоре оказались совсем рядом с нами. Я оглянулась через плечо в тот момент, когда меня схватили за рукав, заставляя остановиться. — Девочки, — произнес прокуренный, совершенно хриплый голос, — неужели вам неизвестно, что в такое время лучше сидеть дома? У меня не было сил ответить на этот вопрос, да и не требовал от ответа. Я только судорожно вдыхала в себя вмиг похолодевший воздух и старалась не нервничать, старалась убедить себя, что все будет хорошо, что эти люди не обязательно окажутся противными и мерзкими. Но как я могла убедить себя в этом, видя, как некто чрезвычайно наглый шарит по карманам Виты? — У нас ничего нет, — все же выдавила я, — отпустите. Пожалуйста. Вита стояла, замерев, словно не в силах пошевелиться, и только смотрела на меня своими черными глазами. Они были у нее темно-карими, но в такие моменты, в моменты злости и раздражения, становились по-настоящему черными. Я отвернулась от нее, чувствуя сильное отвращение по отношению к себе и этой идиотской ситуации, в которой мы оказались. Было совершенно ясно, что никто нас никуда не отпустит. Когда Виту прижали к стене старого дома и загородили собой, я машинально рванулась к ней, но не смогла и шага сделать — меня все еще держали за рукав. — Отцепись, — огрызнулась я, готовая вцепиться своими зубами в глотку придурка, держащего меня. Я вообще была готова в тот момент вцепиться в чью угодно глотку, лишь бы Виту не трогали, лишь бы отпустили ее. Отчаяние обрушилось на меня совершенно неожиданно, в дико неподходящий для того момент. Мои мысли стали кружиться вокруг того, что это я во всем виновата, что это я привела Виту сюда, за собой, что это из-за меня она теперь так страдает, что я ужасный, мерзкий человек, и не стою даже ее мизинца. Соленые слезы застилали мои глаза, я практически ничего больше не видела, только расплывчатые силуэты. — Эй, у них реально нихера нет! — крикнул тот, что загораживал Виту, обернувшись к нам лицом. Держащий меня хотел сказать что-то, когда в их лица ударил резкий, неприятный свет от фонарика. Я повернулась к источнику. — Вы, там! В чем дело?! Услышав этот голос, они сорвались с места и убежали прочь, и еще полминуты мы только слышали топот их ног по асфальту. Вита соскользнула вниз по стенке, усаживаясь на землю. Я наконец подошла к ней, садясь рядом и обеспокоенно оглядывая ее. Вроде, никаких признаков того, что ей причинили боль, не было. — Марина. — Вита положила свою голову мне на плечо, и я прижала ее к себе. — Это отвратительно. Он... он меня трогал. Отвратительно. У него грязные руки. Я сглотнула ком, вставший в горле. Хотела ответить ей что-то, но в этот момент к нам подошел тот самый человек с фонариком. Он посветил на нас, заставляя зажмуриться от яркого света и отпрянуть друг от друга. Он присел на корточки перед нами. — Вы откуда? Где ваш дом? — спросил он, снова встав на ноги, и огляделся по сторонам. Я молчала. Вита молчала тоже. — Откуда пришли? Помните, нет? Как вас зовут? Я не знала, почему я молчала. Я вдруг почувствовала, что ни к кому больше не испытываю того доверия, которое было со мной изначально, которое еще теплилось во мне, маленькое, не до конца убитое. Мне будто бы было все равно, что произойдет дальше. Я отключилась, хоть и была в сознании, и даже поднялась на ноги и пошла, когда мне сказали сделать это. Вита прижималась ко мне, не отходя ни на шаг, боясь теперь еще пуще прежнего. Мы прошли таким образом довольно большое расстояние, но я его практически не заметила, все это время занятая собственными мыслями. Прийти в себя мне удалось только тогда, когда я вдруг обнаружила, что мы находимся в небольшой комнатке, освещенной сильнее, чем нужно было бы. Здесь была низкая, обитая кожей кушетка, на которой мы с Витой и сидели, и стол, за которым сидел сонный мужчина в форме. Еще здесь был человек, видимо, тот самый, который привел нас сюда, он сидел на стуле напротив полицейского с фонариком в руках и отвечал на вопросы, которые ему иногда задавали. Вита продолжала прижиматься ко мне, вцепившись тонкими пальцами в мою куртку, только уже менее напряженно, словно позволила себе слегка расслабиться здесь; ей хотелось спать. Я же пристально наблюдала за мужчинами впереди себя и вслушивалась в их тихий, неспешный разговор. Закончив писать что-то, полицейский отложил ручку, отодвинул листочек и вдруг поднял на нас внимательный взгляд. Он смотрел на нас довольно долго, после чего вновь обратил внимание на мужчину. До меня донеслись обрывки его вопроса: — Это случайно не... которые сбежали...? Сопровождающий передернул плечами, тоже взглянув на нас, но не долго, а очень бегло, будто застенчиво. — Может быть, и они. Надо проверить... «Да, мы те самые», — хотела сказать я, но только фыркнула. У меня не было ни физических сил, чтобы произнести это, ни моральных, чтобы терпеть дальнейшие расспросы и укоры вроде «ну зачем же вы так, так не надо, надо до восемнадцати ждать, тогда — хоть на все четыре стороны». В следующий раз я обнаружила себя в машине, которая тряслась из стороны в сторону и подпрыгивала. В кабине за мутным стеклом было видно водителя и сидящего рядом с ним полицейского в фуражке. Вита спала, свернувшись в клубочек рядом со мной. Ей понадобилось всего два сиденья, чтобы улечься поудобнее, — настолько она была маленькой. Я со вздохом посмотрела на нее и коснулась ее волос. Потом откинула голову назад и закрыла глаза, тоже пытаясь заснуть. Я не чувствовала себя кем-то, с кем происходили все эти события. Я словно бы наблюдала за происходящим со стороны, была немым зрителем, равнодушным и почти безучастным. Нас вернули в детский дом. Первое, что я обнаружила, когда зашла на территорию детдома, — это то, что за время нашего отсутствия не изменилось ничего ровным счетом. Все было по-прежнему некрасиво, серо и уныло. Но мне было плевать. Мне вообще на все было плевать — я очень устала. Даже почувствовав, что рука Виты выскальзывает из моей ладони, я не нашла в себе сил перехватить ее удобнее, я отпустила ее. Именно в этот момент нас отвели друг от друга. Вита взглянула на меня печальными глазами. Потом отвернулась и последовала за давно знакомой воспитательницей. Проследив за ней глазами, я вдруг заметила, что меня тоже куда-то тащат, и послушно повиновалась. Это была Анна Викторовна. Она крепко держала меня за руку, словно боясь, что я сейчас снова сбегу, и постоянно спрашивала, почему же я это сделала, зачем и чего я ожидала там увидеть. Я молчала в ответ. Я, в принципе, молчала не только в тот момент, но и всю следующую неделю, стараясь адаптироваться здесь, снова привыкнуть к этой обстановке. Лица вокруг были привычными и приевшимися, но одновременно с тем как будто незнакомыми. Я не хотела видеть их всех, никогда не хотела, — но теперь отчетливо понимала, что больше ни за что не сбегу. А если и сбегу, то одна. Потому что никто не обязан страдать из-за моей глупости. Без наказания, конечно же, не обошлось. Я должна была весь месяц мыть полы в женском туалете и столовой, каждый день утром и вечером. Но это было просто ерундой по сравнению с другим наказанием. Нам с Витой запретили видеться теперь, и я понятия не имела, когда же разрешат. Знала только, что они будут тщательно следить за этим, поэтому обмануть их у нас не получится. Вита всегда была со мной, все время, кроме ночи, проводила рядом, и я даже не могла теперь представить, каково это — жить без нее. Без возможности посмотреть в ее глаза, коснуться ее руки, спросить у нее какую-нибудь глупость или ответить на ее вопрос, заданный с совершенно серьезным видом. Я знала только, что это время будет ужасно тяжелым, просто жутким. Но, конечно же, была готова принять это наказание. Потому что действительно чувствовала себя виноватой во всем произошедшем, и, возможно, такое наказание могло помочь мне справиться с этим ощущением, заглушить его хоть немного. Снова общаться нам разрешили только спустя полтора месяца. Вернее, даже не разрешили, но уже и не запрещали — мы поняли это тогда, когда Виту не стали уводить из комнаты, в которой мы находились вместе. «Я по тебе скучала». «Я тоже». Мы не говорили этого вслух, потому что не требовалось. Я только прижала ее к себе, с блаженством осознавая, что снова могу ощущать ее рядом с собой. Это было всем, что мне требовалось. Следующие два года я не хочу описывать только потому, что в этот период не случилось ничего необыкновенного или примечательного, что требовало бы моего внимания. Кроме, разве что, того, что Маргарита родила и решила окончательно покинуть эту работу. Эта новость вызвала печаль буквально у всех обитателей детского дома, в том числе и у меня. Я была к ней ближе, чем кто угодно, и прекрасно это знала. Тринадцатого сентября мне исполнится восемнадцать, и тогда я уйду отсюда, уйду, уже имея на то полное право, в самостоятельную жизнь. Эта новость первым делом радовала Виту, но одновременно с тем она ее огорчала, поэтому настроение ее было чертовски переменчивым — да и только-только пришедший к ней переходный возраст тоже делал свое дело. Она то радовалась и чуть ли не танцевала от счастья, то замыкалась в себе и ни с кем не общалась. А иногда вообще не выходила из своей комнаты, сидя на кровати в любимой позе — обняв свои колени и уткнувшись в них носом. Я хотела как-то подбодрить ее, сказать, что скоро и она тоже выйдет отсюда, и тогда мы снова сможем быть вместе, но не говорила. Во-первых, нихрена не скоро. Пять лет — это много! А во-вторых, мне совсем не хотелось давать ей всякие ложные надежды. Всегда была вероятность, что там, за пределами детского дома, мы просто не встретимся с ней. Это огорчало не только Виту, но и меня. Но главное наше различие было в том, что я старалась не показывать этого, заперев все чувства глубоко внутри, а она выставляла их напоказ, весь ее вид буквально кричал «посмотрите, как мне тоскливо». В этом не было ее вины. Не было ее вины в том, что она не могла или не хотела строить их себя кого-то. Утром десятого сентября Вита показалась на пороге моей комнаты, выглядя решительно и уверенно. Ей было тринадцать лет, она подросла за эти два года и теперь ей уже не было необходимо задирать голову, чтобы взглянуть мне в глаза. Ее фигура постепенно превращалась из угловатой и нескладной детской в женскую. В общем, я никак не могла ей налюбоваться, и постоянно ловила момент, когда находилась рядом с ней. Поэтому, только увидев ее на пороге, я тут же поднялась с кровати и подошла ближе, вопросительно глядя на нее. Она посмотрела на моих соседок по комнате и ничего не сказала, лишь сделала жест, означавший «следуй за мной». Я послушно пошла вместе с ней, пытаясь догадаться, что же взбрело ей в голову на этот раз. Она постоянно придумывала что-то новое. Мы спустились на первый этаж и вскоре оказались перед дверью в туалет, в который никто давным-давно не заходил. Я непонимающе посмотрела на Виту, смутившись. Что мы здесь забыли-то? Она только пожала плечами и толкнула дверь, проходя внутрь и тут же зажигая там свет. Я нерешительно прошла за ней, закрывая за нами дверь и оглядываясь. Вита отодвинула меня и закрыла дверь на шпингалет, ходивший ходуном. Подергала ее и, убедившись, что она не откроется, с удовлетворенным видом повернулась ко мне лицом. — Сними футболку, пожалуйста. Я нахмурилась. Это все больше и больше напрягало меня. Но, впрочем, я снова послушалась ее, молча стянув с себя футболку и оставшись в одном лишь бюстгальтере. Вита вытащила из кармана нечто маленькое и плоское, что сверкнуло в тусклом свете лампы. Я пригляделась, и глаза мои расширились от удивления. — Откуда ты взяла лезвие? — спросила я, хотя корректнее было бы спросить, зачем оно ей сейчас. — Мальчишки дали, — ответила Вита, пожав плечами. — Им иногда дают, чтобы они могли бриться. Вот они и поделились. Я должна вернуть им его через час. Повернись ко мне спиной и присядь на колени. Я смотрела на нее несколько секунд с таким видом, будто вот-вот откажу ей в этом. Но я практически не умела отказывать Вите, только в самых редких случаях, поэтому сделала так, как она сказала, и напряглась всем телом. Вряд ли она сделает что-то совсем ужасное, вряд ли... Но мало ли что? — Расслабься. — Вита дотронулась до моего плеча кончиками пальцев, и я вздрогнула всем телом. — Я просто... я не хочу, чтобы ты забыла меня, ясно? Никогда. В следующий момент острое лезвие впилось в мою кожу на правой лопатке. Я со всей силы прикусила нижнюю губу, чувствуя, как глаза застилают слезы. Я сморгнула их, и они скатились вниз по моему лицу, упав на грязный кафельный пол, на котором я сидела. Вита протащила лезвие вниз, потом убрала его, но уже спустя пару секунд впилась снова. За дальнейшими ее действиями я уже не следила, стараясь только не кричать от боли, поэтому понятия не имела, что она так старательно изображала на моей спине. Как бы то ни было, через пару минут все это закончилось. Вита слизала выступившую кровь кончиком языка и поднялась на ноги. Отдышавшись, я поднялась тоже. Стерла ребром ладони дорожки слез с лица и дотронулась до нижней губы, которая пульсировала болью — я случайно прокусила ее, когда не позволяла себе закричать. — Болит? — спросила Вита. Я кивнула, не видя никакого смысла скрывать это от нее. Она встала напротив меня и притянула меня к себе, стараясь не касаться руками правой лопатки. Я обняла ее за талию, положив голову на плечо и закрыв глаза. Я не открыла глаза и тогда, когда Вита отпрянула и чмокнула меня — не в щеку или в лоб, как обычно, а в губы. Я не могла открыть глаза. В день моего выпуска из детского дома Вита не появилась, чтобы проводить меня. Я ждала, сколько могла, оттягивала момент всеми известными способами и просила подождать еще несколько минут, но она все равно не появлялась. Я понимала, что она просто не хочет видеть, как я ухожу, как... как, фактически, бросаю ее, — но все равно не теряла надежды, и ждала ее, ждала. Но потом стало очевидно, что она не придет, сколько ее не жди, поэтому я только напоследок окинула взглядом всю территорию и серое, но такое родное здание, в котором провела тринадцать лет в сумме. Потом развернулась к нему спиной и направилась к машине, больше не оборачиваясь.