В огне преисподней

      В холле оперного театра настоящий аншлаг. Очередь кандидатов достигает уже самого входа в театр и пришедшие, как им казалось, заранее Кристофер и Кристина оказываются вынуждены встать в самый её конец и, набравшись терпения, дожидаться своего череда.       Никогда не бывавшего в подобных местах Кристофера завораживает красота Оперы Гарнье. Прежде он видел ее лишь на фотографиях в интернете и в журналах, но они и на толику не передавали всего ее величия. Для него, как для человека, искренне увлеченного искусством, лицезреть, наконец, множественные скульптуры нимф, Амуров и древнегреческих богов, грандиозные колонны, лепнины в духе расцвета барокко, кажется почти нереальным. На губах парня играет восторженная, будто бы детская, улыбка, и Кристина, заметившая её, решает обязательно вернуться сюда с другом вновь, но уже на одно из представлений. — Думаю, будет справедливо, если в качестве благодарности за помощь, я приглашу тебя сходить со мной на одну из театральных премьер, — предлагает она, мимолетно дотронувшись пальцами до предплечья друга, — как считаешь? — Кажется, это я должен приглашать даму, — со смущенной улыбкой отвечает парень, однако под выразительным взглядом Кристины сдается, — впрочем, если все удастся, то я просто не смогу пропустить твоего дебюта. — И все же, я настаиваю, — заявляет она.       Молодому человеку становится действительно неловко от такого предложения. Он понимает, что Кристина действует из лучших побуждений, зная о том, как сильно он мечтал попасть сюда, о том, как непроста его жизненная и финансовая ситуация. Но в то же время ему ужасно обидно, что он не способен сделать того же для нее, что пока его возможности ограничены лишь скромными кофейнями и недорогими выставками в галереях. Он понимает, что для подруги это не так важно, однако желание делать для нее значимые подарки, радовать изо дня в день никак не утихает внутри.       С момента прихода друзей в Оперу проходит не больше получаса, но от томительного ожидания они начинают заметно нервничать — Кристофер теребит манжеты своего пиджака, покусывая и без того изодранные в кровь губы, а Кристина не перестает пролистывать из раза в раз нотные листы. Она уже знает каждую ноту этой дивной арии наизусть, однако неустанно продолжает твердить их про себя словно какую-то мантру. — Пожалуйста, перестань, — нервно усмехается парень, глядя на пальчик Кристины, скользящий по нотным строкам, — сразу создается ощущение, будто мы что-то могли упустить. — Ох, прости, Крис, — выдыхает она, заставляя себя одернуть руку, — чем дольше мы ждем, тем больше думаю о том, что затеяла все это напрасно… — Не-е-ет, — протягивает парень, обхватывая обтянутые нежным кружевом платья плечи девушки и легонько её встряхивая, — ты очень красиво поешь и просто обязана попытаться. В конце концов, лучше сделать, чем потом жалеть, что такой шанс был упущен, верно? — Верно, — кивает девушка, улыбнувшись дрожащими губами.       Успокоенная словами друга Кристина вновь опускает взгляд на ноты, разглядывая их внимательнее. Отчего-то у нее создается ощущение, что они написаны не просто алыми чернилами, а будто кровью. Чуть нахмурившись, она рассматривает и имя композитора, коряво высеченное точно такими же кровавыми чернилами. На мгновение задумавшись, она решает обязательно поискать информацию о нем этим же вечером. — Мог ли я себе представить, что однажды после того школьного позора, поднимусь на сцену самого Гарнье, но все так же с тобой? — усмехается молодой человек, опуская взгляд на задумчивую подругу. — А я была уверена, что ты вновь выступишь однажды, — протестует Кристина, игриво взглянув на друга. — Как говорил профессор Мартен, у тебя настоящий дар к этому. Одна неудача не должна перечеркивать все. — Если я не опозорю сегодня нас обоих, то обещают подумать над карьерой пианиста, — смеется Кристофер, невесомо щелкнув подругу по носу.       Разговор совсем отвлек друзей от волнительного ожидания, и теперь осознание приближающегося выступления тяжелым грузом валится на их плечи. Входящую в поражающий своими масштабами оперный зал, Кристину пробивает дрожь. В памяти всплывает первый её визит сюда в сопровождении тогда еще живого отца. Будучи совсем ребенком, она была сражена красотой и величием этого места. С открытым от восторга ртом она ловила каждую секунду тогдашнего «Ганнибала», каждую ноту, взятую примой. После той премьеры каждый праздник, будто то день рождения или Рождество, Кристина неустанно загадывала лишь одно желание — очутиться однажды на этой сцене.       Вспотевшей от волнения ладони девушки касаются пальцы молодого человека. Он ободряюще улыбается ей и шепчет одними губами: — Ты все сможешь.        Они устраиваются на большой сцене, и на них тотчас наводится яркий прожекторный свет. Нервничающий от столь огромного зала парень замирает возле рояля, а девушка, мечтавшая оказаться на этом месте всю свою сознательную жизнь, на ватных от волнения ногах подходит к краю сцены. — Кристина Даае и Кристофер Готье, — констатирует один из мужчин, сидящих в первых рядах у сцены, — что вы будете исполнять? — «Торжествующий Дон Жуан», — робко отвечает Кристина, сминая струящуюся юбку платья. — Композитор — Эрик Дестлер, — добавляет Кристофер, торопливо занимая место за роялем и старательно унимая дрожь в пальцах. — Что же, начинайте, — лениво откликается уже другой член жюри.

***

      На нижних уровнях подземелий Гранд-Оперы, где протекают грунтовые воды, слышно лишь эхо голосов тех певиц, которые пробуются на главную роль в «Фауст». Склонившийся над многочисленными нотными листами, исписанными кровавыми чернилами, мужчина все сильнее раздражается — их голоса звучат для него слово визги чаек, но никак не будущих примадонн парижской оперы. Яростно вздохнув, он перечеркивает неудавшуюся увертюру и отбрасывает перо прочь. Отшатнувшись от захламленного стола, он возводит глаза к потолку и делает глубокий вдох — в таком шуме невозможно сосредоточиться.       Вопреки ожиданиям композитора, уже через пару минут несносный голос стихает, и он справедливо решает, что кастинг подошел к концу. «Ничего не смыслящая в музыке дирекция непременно возьмет на главную роль красивую, но совершенно бездарную певичку!» — мысленно гневается он и, решив лично проконтролировать процесс выбора солистки, покидает дом у озера.       Тихий щелчок, последовавший за поворотом неприметной рукояти у выхода из дома, и запутанный механизм запускается, выпуская наружу вечного хранителя оперного подземелья. С каждым годом оставаться незаметным становится все сложнее — прогресс движется вперед, а вместе с тем растут и люди: они перестают верить в сказки о Призраках и демонах, перестают бояться, окрыленные силой своего общества, они теряют совесть и обретают наглость в попытках постигнуть сокровенное, в желании разрушать легенды и тем самым обрести славу. Однако по сей день ему с трудом, но удается сохранить в тайне свое убежище, годами искомое из десятилетия в десятилетие сменяемым руководством.       Уже будучи в пути наверх, к своей неизменно пятой ложе, до слуха мужчины доносятся звуки рояля. Он вдруг понимает, что разносящаяся по театру музыка, каждая звучащая в отдалении нота ему отчетливо знакома. Знакома настолько, что он может предугадать, что последует за каждой из них, может предугадать, какие слова последуют в сопровождении следующего аккорда в малой октаве.       Добравшись до своей ложи, мужчина, позабыв об осторожности, свисает с её перил, впиваясь взглядом в сцену. Находясь на грани реальности и сна, он наблюдает за хрупкой девушкой, похожей на истинного ангела в свете прожекторов, и крепкого парня, заметно взволнованного этим выступлением, но тем не менее сохраняющего самообладание. Позабыв как дышать, мужчина вслушивается в чистейший голос певицы. Она поет не так умело, как следует ведущему сопрано «Фауста», однако столь дивно… Он и подумать не смел, что его музыка, его дьявольское, адское произведение способно звучать так. Он искренне не понимает, как они могли достать его клавир, утерянный почти сотню лет назад, но впервые за свою долгую жизнь осознает — его творение воистину прекрасно. Вместе с этим осознанием к нему приходит и твердое решение приложить все возможные и невозможные усилия для того, чтобы это дитя попало на большую сцену Гранд-Оперы. — Брави, брава, — раздается призрачный голос прямо над ухом Кристины, пытающейся вернуть в норму сбившееся от волнения дыхание, — брависсимо…       Девушка оглядывается по сторонам, пытаясь найти источник пленительного баритона, но закулисье оказывается абсолютно пустым. Какое-то внутреннее чувство подталкивает её к тому, чтобы поднять взгляд наверх, к балконам и ложам, и ей мерещится, будто в одной из крайних лож мелькает высокий силуэт. Из мыслей её вырывает Кристофер, успевший покинуть свое место. Он мягко касается сгиба её руки, напоминая, что он рядом.       Жюри оказывается солидарно с незримым наблюдателем, приведшим Кристину в замешательство, и поднимается со своих мест, чтобы наградить друзей своими скудными, но бесконечно значимыми аплодисментами. — Кристина Даае, Кристофер Готье, — обращается к ним один из директоров, Фирмен Ришар, — это было поразительно! Выражаю Вам признательность за столь красивое выступление. Сейчас вы можете быть свободны, но, надо признать, это было потрясающе!       Щеки девушки вспыхивают от столь лестных слов, и она склоняет голову в благодарном поклоне; Кристофер же отвечает им: — Большое спасибо за предоставленный шанс. И, надеемся, до встречи.       С этими словами они покидают большой зал и выходят в вестибюль театра. Скопившиеся эмоции требуют выхода и Кристина, едва переступив порог, счастливо смеясь, бросается на шею растерявшегося Кристофера — он неловко обхватывает её талию, не позволяя упасть.       Молодой человек собирается сказать о том, как подруга была великолепна на сцене, как она вдруг ласково обхватывает ладонями его лицо, и приблизившись оставляет на его губах быстрый и легкий поцелуй. Не ожидавший такого Кристофер широко распахивает глаза, едва не выпуская Даае из рук. Опьяненный сладостью момента, он даже собирается ответить ей на этот порыв, однако их прерывает грубый голос, который они меньше всего ожидают услышать: — Кастинг, значит…       Друзья оборачиваются на него и замечают с другой стороны знаменитой театральной лестницы взбешенного де Шаньи. Он одаряет их испепеляющим взглядом и, не говоря ни слова, сжав руки в кулаки, разворачивается на каблуках туфель, чтобы быстро покинуть театр.