В огне преисподней

      Вода, стекающая с рук Рауля в сток, окрашивается в алый цвет. Сейчас, будучи способным трезво мыслить, он приходит в ужас от того, что натворил. После увиденного в театре и разговора с Кристиной он просто не мог совладать с эмоциями, их необходимо было заглушить, пускай даже самым непотребным способом. Придя домой, он открыл бар старшего брата и, взяв оттуда самый крепкий виски, сделал несколько крупных глотков. Для непривыкшего к крепкому алкоголю организма этого оказалось достаточно для того, чтобы сделать то, что он сделал впоследствии.       Теперь, стоя над умывальником со все еще стекающей по костяшкам водой и глядя в свое измученное лицо в отражении зеркала, де Шаньи не устает благодарить Бога за случайного прохожего, сумевшего остановить это безумие. Если бы не он… Раулю страшно и думать. Последнее, чего он хотел в этой жизни — причинить боль Кристоферу.       Когда-то давно, еще до старшей школы, Кристофер и Рауль были очень близкими друзьями. Даже не так… Они были друг для друга чем-то большим. Они находили в друг друге все то, чего недополучали от взрослых и ровесников: понимание, поддержку, преданность и любовь. Они оба очень дорожили этими отношениями.       Для де Шаньи Готье был единственным, кто смотрел на него, а не на его родителей, статус и деньги. В то время, как Рауль для друга был единственным лучиком света в непроглядной тьме — жизнь Кристофера походила на ад на земле, до того, как он смог, наконец, заботиться о себе сам. Даже сейчас, вспоминая о том, через что проходил Готье в детстве, Рауля сотрясает дрожь. Отец мальчика беспробудно пил и часто его избивал, будучи почти невменяемым, а мать и вовсе могла не появляться дома по нескольку ночей кряду. Она зарабатывала на жизнь единственным, чем умела, — телом.       Плеснув себе в лицо ледяной водой, де Шаньи отшатывается от умывальника и, прислонившись к стене, сползает по ней на пол. Ему хочется разрыдаться, как девчонке, от стоящей перед глазами картины с перепуганными глазами лежащего на асфальте Криса, от его все еще звенящих в ушах рванных вдохов и отчаянного «Рауль…». Рука тянется к телефону, чтобы набрать его и узнать все ли в порядке, но он одергивает себя — телефона Готье у него уже давно нет.       Единственный, кого нужно винить в разрушенной дружбе — Рауль. Он прогнулся под мнение своей малодушной семьи. Отец и старшие братья неустанно настраивали де Шаньи против друга еще с самого их знакомства. Они упорно твердили о том, что Раулю не пристало якшаться с сыном «шлюхи и алкоголика», что общением с ним он только позорит семью, что, чуть повзрослев, Кристофер станет таким же отбросом, как его родители, и непременно втянет его в плохую компанию. Парень усмехается, устало проводя ладонью по влажному от слез лицу. «Каким же идиотом я был, слушая их…» — отчаянно думает он. Глядя на Кристофера сейчас, Рауль понимает — он один из немногих людей, кого он может назвать достойными, если не единственный вовсе.       Голова разрывается от боли — Рауль сползает вниз по кафелю и сворачивается на полу, запуская пальцы в волосы и сжимая их, будто пытаясь вырвать с корнем все эти ужасные мысли о бывшем друге, нынешней девушке, обретшей в Кристофере все, как и де Шаньи когда-то, своем подлом предательстве под гнетом семьи. Выпитый алкоголь совсем путает разум и Рауль, распластавшись на небольшом ковре, проваливается в беспокойный сон, наполненный кошмарами о прошлом.

***

      Прошедший кастинг оставляет после себя неприятный осадок. В кабинете директоров царит напряженное молчание — их мнения после прослушивания разительно разошлись. С момента принятия окончательного решения о назначении на главную роль Карлотты Джудичелли они едва ли могут продолжать свою работу.       Господин Моншармен сидит за своим столом, разбирая немногочисленную почту, пока Ришар занимается составлением репертуара на грядущий сезон — стандартная рутинная работа для каждого из них. Подперев рукой подбородок, Моншармен сортирует пришедшие письма. Все они содержат документы, сопровождающие их недавнее назначение на должности директоров, и мужчина даже успевает порадоваться, что это не отняло у него много времени, как вдруг натыкается на необычный конверт, лежащий в самом низу стопки писем, — чуть пожелтевший, будто из пергамента, а не из бумаги, скрепленный сургучовой печатью в форме черепа. Сглотнув подступивший к горлу ком, директор раскрывает конверт и вынимает из него сложенный пополам пергамент с кривыми строками, выведенными алыми чернилами. — Нет, ты можешь поверить?! — в сердцах восклицает вмиг позабывший о конфликте Моншармен, в первую очередь взглянув на подпись в конце письма. — Какой-то шутник всерьез вздумал нас разыграть, подписавшись как «Призрак Оперы»! — Этой сказке лет сто, не меньше, — скептично откликается Ришар. — И что же пишет? Требует оставить для него пятую ложу пустой? — Нет, — отрицает Моншармен. Приблизив пергамент к лицу, он начинает читать: — Господа Арман Моншармен и Ришар Фирмен, должен признать, я разочарован Вашими первыми решениями, принятыми в качестве директоров моего оперного театра. И речь идет отнюдь не о репертуаре на грядущий сезон, а об утвержденной Вами труппе на готовящийся «Фауст». Выбор в пользу мисс Джудичелли удивил и разочаровал меня. Я в крайней степени с ним не согласен и жду от Вас изменения решения в пользу, как Вы можете догадаться, мисс Даае. Она именно то, что необходимо Опере Гарнье, чтобы прославится своим «Фаустом» на весь мир. Внемлите моим указаниям, иначе в театре случится страшная трагедия. Ваш покорный слуга, Призрак Оперы.       Сидящий чуть поодаль Ришар заливается истеричным хохотом, театрально утирая выступившие на глазах от веселья слезы. Спустя несколько секунд, он, наконец, успокаивается, и с неприкрытой насмешкой на губах обращается к коллеге: — Что ж, хоть я и согласен с тем, что мисс Даае была более достойным кандидатом, этот «Призрак» меня здорово развеселил. Это же явная шутка, Арман! — восклицает он, заметив побледневшее лицо Моншармена. — Ты только глянь на это письмо. Кто же сейчас такое пишет? Оно будто из магазина приколов или антикварной лавки! — Д-да, — заторможено отвечает Арман, неопределенно качнув головой, — пожалуй, ты прав. Просто… Об этом Призраке столько легенд ходит, что немного не по себе. — Ерунда! В том-то и дело, что эта байка известна всему Парижу, — заявляет Ришар, вальяжно развалившись в своем кресле. — Кто-то неудачно пошутил над нами, вот и все. Не трать время на эту чушь и займись уже своей работой.       Недоверчиво покосившись на чересчур беззаботного Фирмена, мужчина все-таки медленно кивает и, недолго думая, отправляет «шутливое» письмо на растерзание шредера, тем самым избавляя себя от лишних размышлений о его мрачном содержании и открыто заявленной угрозе. «Это всего лишь розыгрыш.» — напоминает он себе, задумчиво глядя на измельчающийся на сотни мелких кусочков пергамент и искренне надеясь, что однажды об этом не придется пожалеть.

***

      Сознание плавными, болезненными толчками возвращается к лежащему на небольшом диванчике Кристоферу, укрытому чьими-то заботливыми руками одеялом. Вместе с тем возвращается и боль, разносящаяся от самого солнечного сплетения по всему телу. Он делает жалкую попытку приподняться на локтях, но тут же заходится тихим стоном. — Не стоит делать резких движений, — раздается мягкий голос откуда-то сбоку и Крис оборачивается на него, фокусируя взгляд на улыбчивом мужском лице с легкой щетиной, — ушиб, похоже, довольно сильный.       Чуть нахмурив темные брови, парень оглядывается вокруг и понимает, что находится не в своей квартире. Гостиная, где ему довелось очнуться, выполнена в спокойных песочных тонах, обставлена мебелью кофейных оттенков. В углу обнаруживается старое пианино, заваленной кипой нотных клавиров. Здесь нет никакой напыщенности, вульгарности или излишней демонстрации богатства, чуждой Кристоферу, а потому он невольно проникается симпатией к хозяину этой уютной «берлоги». — Ты как? — привлекает его внимание мужчина, склонив голову к плечу.       Лишь теперь Готье понимает, что лицо мужчины и его яркие, светлые глаза ему очень знакомы и он не преминет поинтересоваться: — Мы случайно не виделись раньше? — легкие парня вновь сводит от боли, и он закашливается — мужчина разочаровано цокает, протягивая ему стакан с шипящей от брошенного в него лекарства водой. — Это обезболивающее, не бойся, — добродушно усмехается мужчина, заметив недоверчивый взгляд карих глазах. — А виделись ли мы? Да. Мы соседи, но живем в разных подъездах. — Не знаю, как мне благодарить вас, —признается парень, залпом осушив стакан, — как к вам обращаться? — Не стоит благодарности, — отвечает мужчина. — И зови меня просто Убальдо. Не нужно этих формальностей, я не так стар, знаешь ли, — скорчив обиженную гримасу, добавляет он. — Кристофер, — тихо отвечает ему парень, протягивая подрагивающую от слабости руку.       Убальдо охотно пожимает ее в ответ, а затем звонко вздыхает и вновь обращается к парню: — Может, хочешь позавтракать? Ты провалялся здесь всю ночь и, должно быть, ужасно проголодался. — Ох, всю ночь? — тут же оживает Готье, подскакивая на подушках. — Начальник меня убьет! Мне нужен мой телефон… — Эй, всего семь утра, не паникуй, — не сдерживает смеха Убальдо, легонько хлопнув парня по плечу. — Поднимайся. Ты не уйдешь из этого дома, не отведав авторской фриттаты от Пьянджи!       Тихо усмехнувшись, парень все-таки поднимается с дивана, и направляется следом за гостеприимным хозяином на кухню. Оказавшись там, он сразу понимает, готовка — любимое хобби Убальдо. Это сразу заметно по огромному количеству различных приправ и кухонной утвари. Однако его интересует не это: — Заметил у тебя пианино, увлекаешься музыкой? — не сдерживает любопытства Готье. — Можно и так сказать, — с улыбкой отвечает Убальдо, начиная суетиться у плиты, — на самом же деле я работаю в театре — репетиции дома уже обыденность. Надеюсь, соседи не слишком ненавидят меня за это. — Действительно? — восклицает Крис, вытянувшись на стуле. — И в каком же театре? Я тоже очень люблю все это, но, увы, рано бросил… Теперь играю лишь для себя. — В парижской опере, — охотно отвечает мужчина, накрывая готовящееся блюдо крышкой. — Жаль, что у тебя не сложилось. А чем же ты тогда занимаешься? — А я… — парень неловко почесывает затылок, опуская взгляд в пол, — ему всегда неловко говорить о работе, — я продаю книги. Конечно, эта профессия не звучит так гордо, но, пожалуй, мне действительно это по душе. — Приятно встретить образованного человека, — отмечает Убальдо, — и нет, это вовсе не позорно, напротив, каждая профессия важна. — Парижская опера — это прекрасно, — заключает Кристофер, вспоминая прошедший кастинг. — Мы с подругой были там на кастинге вчера. Она пробовалась на главную роль в «Фауст». Быть может ей уже даже известен итог… — Да, вчера уже утвердили труппу, — отвечает Убальдо, опершись на кухонную столешницу. — Как зовут твою подругу? Впрочем, вряд ли это мисс Джудичелли, которую взяли на роль Маргариты.       От Пьянджи не укрывается то, как вспыхнувшая во взгляде Кристофера надежда сменяется разочарованием. Он поджимает разбитые прошлым вечером губы, качая головой, а затем тихо откликается: — Ее зовут Кристина Даае. Я был уверен, что она покорила жюри. Очень жаль, что это не так… Ей, наверное, сейчас очень нужна моя поддержка. — Как только позавтракаешь, обязательно набери ее, — соглашается Убальдо. — И не стоит слишком расстраиваться. Я, увы, не слышал ее выступление. Но раз ты утверждаешь, что все прошло хорошо, ее обязательно позовут в другие постановки.       Нить понимания, укрепившаяся между ними, позволяет им сохранять комфортное молчание, пока Пьянджи порхает над блюдом. По окончании готовки, он выкладывает омлет на тарелку и, украсив его свежим майораном, передает Кристоферу вместе с приборами. — Что ж, приятного аппетита, друг! — Большое спасибо, Убальдо, — отвечает Готье, берясь за приборы, — ты очень добр ко мне. — Ерунда! Похоже, ты хороший парень, — отвечает он, — я буду рад общаться с тобой и дальше. — Это взаимно, — откликается Кристофер, расплывшись в счастливой улыбке.