В огне преисподней

      Так и не придавшие значения предупреждениям Призрака директора уже собираются отправиться домой, когда от одного из рабочих компьютеров доносится уведомление. Моншармен даже порывается проигнорировать его, потянувшись к кнопке выключения, однако Ришар не позволяет этого сделать. Он откидывает руку напарника от мышки и открывает неожиданно пришедшее письмо от уже знакомого «Призрака Оперы». — Посмотрим, что этот клоун пишет нам на этот раз, — раздраженно бормочет Фирмен.       Однако вопреки ожиданиям, новой угрозы в письме не обнаруживается. В нем оказывается лишь вложенное видео и пара пугающих строк: «Я не потерплю непослушания. Ваше упрямство повлечет за собой новые жертвы.»       Дрожащей рукой Ришар кликает по видео, уже точно понимая, что они допустили огромную ошибку, не восприняв угрозы Призрака всерьез, что на видео они увидят нечто ужасное — шутки кончились.       Видео оказывается записанным на одну из камер наблюдения за закулисьем. На кадрах директора безошибочно узнают рабочего сцены, Джозефа Буке, проверяющего надежность закрепленных на колосники задников. Напряженные взгляды директоров впиваются в его упитанную фигуру, склонившуюся к одному из креплений — именно в этот момент позади него проскальзывает тень.       Пару секунд не происходит ничего примечательного и директора даже успевают расслабиться, как вдруг в кадре появляются чьи-то облаченные в черные перчатки руки и ловко накидывают на шею мужчины удавку. Буке мгновенно реагирует, пытается вывернуться из удушающей петли, но тщетно — его ноги соскальзывают с железных балок колосников, и он остается безвольно барахтаться в воздухе, жадно хватая ртом последние крупицы кислорода. Резкость камер не позволяет директорам разглядеть все в мельчайших деталях, но ужас, сквозящий в глазах задыхающегося Буке, заставляет одного из них отшатнуться. Арман хватается рукой за стол, ища опору, и делает судорожный вдох в жалкой попытке привести собственное дыхание в норму.       Оставшийся стоять напротив монитора Ришар стискивает вспотевшими от страха ладонями спинку стула, судорожно вглядываясь в кадр поставленного на паузу видео. Он не может поверить, что подобное могло произойти прямо у них перед носом под прикрытием глупой шутки. Не может поверить, что кто-то позволил себе такую дерзость прямо на их территории и разгуливает теперь на свободе, вероятно, уже готовясь воплотить в жизнь очередной смертоносный замысел. — Я звоню в полицию, — железным тоном заявляет намного более хладнокровный Фирмен. — Но, Арман, боюсь, что нам придется согласиться с его условиями, иначе… Как знать, сколько жизней он сможет погубить, пока мы будем его искать. Это погубит нашу репутацию.       Сердце Моншармена колотится в груди с бешенной силой. Ему плевать на репутацию, намного сильнее его страшат потенциальные новые жертвы. Его ужасает, что по собственной дурости они допустили такую несправедливость, что проигнорировали все предупреждения и позволили убийце омыть и их руки кровью тоже. «Нужно было сразу заявить в полицию!» — в отчаянии думает Арман, хаотично оглядывая кабинет. — «Но кто бы нам поверил?!» — Он ведь может и до нас добраться! — срывающимся голосом восклицает мужчина, вскидывая руки к голове и запуская дрожащие от страха пальцы в темные, жесткие волосы. — Я не собираюсь ждать! Мне немедленно нужен номер мисс Даае…       В панике скинув лишние бумаги со стола, Арман спешно пролистывает пачку заявок от кандидатов, пока не натыкается, наконец, на выразительные светлые глаза девушки, глядящие на него с глянцевого фото на портфолио. — Да постой же! — раздражается Ришар. — Подождем хотя бы до утра. — Хочешь закончить так же, как старина Буке? Препятствовать не буду! — в сердцах выдыхает Моншармен.       Его пальцы едва попадают по нужным цифрам, пока он набирает номер Кристины. Когда ему удается-таки набрать ее телефон, он сглатывает подступивший к горлу ком, с тревогой вслушиваясь в томительные гудки.       Вопреки надеждам, ответа Арман так и не дожидается. Судорожно выдохнув, он блокирует телефон и отбрасывает его на свой стол — Ришар лишь смиряет его выразительным взглядом, а затем цедит: — Подождем утра. Вдруг полиция успеет что-то найти. Я не собираюсь идти на поводу у какого-то психа… И главное! Никто в театре не должен знать о произошедшем.

***

      Ранним утром телефон Кристины разрывается от звонка. Разозленная столь ранним пробуждением девушка раздраженно хватает телефон с прикроватного столика и притягивает к себе, различая сонным взглядом на дисплее неизвестный номер. Тяжело вздохнув, она прочищает горло и все-таки отвечает на звонок. — Прошу прощение за столь ранний звонок, мадемуазель Даае, — раздается на той стороне провода мужской голос. — Вас беспокоит Ришар Фирмен, директор парижской оперы. — Ох, мсье Ришар, — тут же полностью просыпается Кристина, подскакивая на постели, — чем обязана? — Даже не знаю, как и объяснить, — нервно усмехнувшись, отвечает директор, и, тихо кашлянув, продолжает: — У мисс Джудичелли случился некоторый коллапс, из-за которого она не сможет участвовать в грядущей постановке, и мы в срочном порядке ищем ей дублершу. Мадемуазель Даае, мы были сражены Вашим талантом и будем счастливы предоставить Вам шанс стать главным сопрано «Фауста». — Это очень… неожиданно, — теряется Даае — ее сердце быстро колотится в груди от столь внезапной новости. — Понимаю, но мы Вас очень сильно просим, — настаивает Ришар. — Было бы прекрасно, если бы Вы подъехали прямо сейчас и подписали необходимые бумаги. Затем мы проводим Вас на репетицию, и Вы сможете познакомиться с труппой поближе. Что думаете?       Сейчас, когда мечта оказывается совсем близко, Кристину охватывает не только ни с чем несравнимое счастье, но и ужасный страх. Страх не справиться, подвести, не оправдать всеобщих ожиданий. Она задумывается лишь на секунду для того, чтобы тотчас вспомнить слова Кристофера — лучше сделать, чем потом жалеть о несделанном. Собрав волю в кулак, она коротко отвечает: — Скоро буду у Вас. Спасибо за доверие, месье Ришар! До встречи!

***

      Первые лучи игривого осеннего солнца пробиваются в комнату сквозь неплотно задернутые шторы — Кристофер машинально морщится, нехотя приоткрывая глаза. Он ловит себя на мысли, что совсем не помнит о том, как уснул прошлым вечером, но помнит лишь до боли родные объятия рук Рауля, его глаза полные светлой грусти и убаюкивающий, искаженный тяжестью сожалений голос.       Готье кажется, будто прошлый вечер был лишь сном. Как это нередко бывает, реалистичным настолько, что потом не можешь разобрать спишь еще или все-таки проснулся. Кристофер ни за что бы не подумал, что общение с Раулем, спустя столько лет разлуки, может оказаться таким теплым и непринужденным. Словно они и не держали никакого зла друг на друга, словно чувства и надежда на продолжение их истории не угасали вовсе.       Кристофер оборачивается на пустующую половину дивана и сразу замечает в складках спутанной простыни лист бумаги, исписанный мелким почерком. Приподнявшись на локтях, он притягивает письмо ближе к себе и вчитывается в кривоватые, наспех написанные строчки…       «Крис, я так часто косячил перед тобой, подрывал твое доверие, предавал тебя, что никакие извинения не способны этого сгладить. Однако знай, что мне ужасно стыдно и больно от воспоминаний о том, как я поступал с тобой.       Я не могу описать словами, насколько сильно ценю, что ты не захлопнул передо мной дверь, что позволил хотя бы ненадолго почувствовать себя все тем же мальчишкой Раулем, готовым за своего Криса рвать и метать; тем же беззаботным ребенком, наслаждающимся иллюзией, что нас ничто не способно разлучить, никакие препятствия и невзгоды… Прости, что главным препятствием оказался я сам. Я жалею. Очень сильно.       Глупо было потакать семье. Больше я этого делать не намерен. Хочу подумать над тем, как жить дальше, как строить свою жизнь независимо от чертовой фамилии, как стать счастливым, потеряв все самое дорогое…       Не знаю, важно ли для тебя это, но сегодня в шесть вечера я улетаю в Англию, в Уитби. Там живет тетушка Макклейн, помнишь ее? Я много тебе рассказывал о поездках к ней. Я очень хотел, чтобы однажды мы отправились к ней вместе. Ты ведь любишь подобные провинциальные городки, я знаю. Может однажды все-таки доведется…       В общем, я не хотел уезжать не попрощавшись с тобой и Кристиной. Сегодня попробую увидеться с ней напоследок. Похоже, нам есть о чем с ней поговорить. Кстати, если захочешь, можешь рассказать ей о нас. Думаю, она заслуживает знать правду.       Я буду по тебе очень скучать. Как и все годы прежде…

Твой Рауль»

      От слов де Шаньи становится тоскливо — по щекам Кристофера сползают непрошенные слезы и приземляются на подрагивающий в руках лист, размывая чернила. Он вдруг понимает, что не рассказывал Кристине об их с Раулем взаимоотношениях вовсе не потому, что тот просил не порочить честь его семьи своим поганым именем. В глубине души Готье понимает, что проблема в нем самом. В его неспособности вновь окунуться в события прошлого и прожить их одно за другим: от знакомства двух мальчишек, преданной дружбы и зарождающихся чувств до ссор, порой доходящих до драк уже почти мужчин, многолетней пропасти и долгожданного примирения. Боль, причиненная Раулем, по-прежнему сжигает Кристофера изнутри, оставляя за собой щемящую, оглушающую пустоту, восполнить которую, кажется, не способен никто.       Утерев рукавом рубашки влагу с щек, Готье поднимается с кровати и пересекает комнату. Он замирает напротив небольшого комода, поверх которого стоит неприметная шкатулка. С трепетом он протягивает к ней руки и аккуратно откидывает расписную крышку. Внутри оказываются два плетеных браслета из черной кожи. Кристофер вынимает их оттуда, отмечая про себя, что и не надеялся сделать это однажды. Подростковый максимализм вынуждал их придаваться романтике больше, чем следовало, так они и выбрали для себя эти симпатичные парные браслеты — носили их не снимая, пока окончательно не разругались, решив вычеркнуть друг друга из жизни. Готье всегда был слишком сентиментален и не смог не сохранить их хотя бы на светлую память.       Любовно очертив пальцем едва заметную гравировку с именем друга на металлической вставке одного из браслетов, Кристофер не сдерживает улыбки. Вместе с соприкосновением этого браслета к собственной коже, он ощущает и то, как вновь крепнет их с Раулем связь, как она вновь разгорается огнем, но больше не обжигает, а лишь только приятно греет.       Парень фиксирует браслет на его законном месте на своей левой руке, а второй такой же убирает в небольшой подарочный пакетик, решив обязательно отправиться в аэропорт и передать Раулю этот маленький презент из их общего прошлого. В эти секунды Кристофер даже не догадывается о том, сколько раз эта неприметная на первый взгляд вещица будет вызывать у де Шаньи улыбку в унылой, дождливой Британии и сколько вопросов вместе с тем она поселит в его и без того смятенном сердце.

***

      Подпись документов, к удивлению Кристины, занимает считанные минуты. Её даже настораживает нервозность и поспешность директоров. Однако задавать им лишние вопросы она не рискует — страшится лезть не в свое дело.       Когда с договорами оказывается покончено, директора заметно успокаиваются, и Кристина справедливо решает, что виной их суматохе лишь неприятность, произошедшая с мисс Джудичелли. — Ох, мы очень счастливы, что Вы пошли нам навстречу, мадемуазель Даае, — лепечет Ришар, тем самым подтверждая догадку Кристины. — Что Вы, оказаться на сцене Вашего театра — моя давняя мечта, — с улыбкой отвечает девушка и директора синхронно, словно два болванчика, кивают. — Да-да, мечтам свойственно сбываться, — чересчур эмоционально отвечает Моншармен и галантно подхватив Даае под локоть, выводит ее из кабинета в холл театра. — Репетиция вот-вот начнется. Проходите в зал. Думаю, у Вас как раз есть немного времени, чтобы познакомиться с коллегами.       Девушка кивает и, поблагодарив директоров, отправляется на репетицию. Необыкновенная суматоха театра, ранее неведомая Кристине, задевает ее за живое. Ей не терпится стать частью этой кутерьмы и всеобщего волнения.       Войдя в театральный зал, она застает то, как рабочие сцены воздвигают декорации. Некоторые из них выглядят изумительно реалистично и величественно. С замиранием сердца она вслушивается в отдаленные звуки оркестра, то и дело повторяющего один и тот же фрагмент оперы, арию Маргариты, что должна исполнять сама Кристина.       Девушка ощущает себя так, будто находится в святая святых музыкального и театрального искусства. Она завороженно наблюдает за юными танцорами труппы, которые с поразительным вниманием слушаются указов уже хорошо знакомой Кристине мадам Жири, строгой дамы солидных лет, которая, очевидно, прежде была такой же, как они, рядовой балериной. Её выдает воистину королевский стан, гордая осанка и притом хрустально хрупкая фигурка. — А кто-нибудь знает, кто это такая? — вдруг раздается осуждающий голос со стороны группы хористок. — Самозванка какая-то. Должно быть, очередное протеже Филиппа де Шаньи. — Карлотта по крайней мере действительно умеет петь, это всем известно, — поправляет девушку второй голос. — Посмотрим, что эта из себя представляет, — хмыкает третья. — Уверена, директора пожалеют, что решили заменить Карлотту этой неумехой.       Девушка замирает, пораженная их словами. Она никак не ожидала такой реакции труппы на ее появление. «Они ведь даже не слышали моего голоса!» — раздосадовано думает Кристина. — Мадемуазель Даае, пожалуйста, — отвлекают девушку от злых разговоров, — арию Маргариты с самого начала.       Когда Кристина вступает, ее голос, как на зло, звучит совсем не так, как на кастинге при исполнении «Торжествующего Дон Жуана». Он звучит блекло, плоско, неуверенно, будто бы из-под раковины, в которую Даае прячется от осуждающих ее людей. Ее охватывает стыд за собственное пение, так не похожее на подобающее главному сопрано парижской оперы.       После очередного неудавшегося куплета она не выдерживает и обращается к труппе: — Простите, похоже, я переволновалась, я… отойду ненадолго.       Не дожидаясь ответа, Кристина отворачивается от коллег и спешно покидает сцену. За ней тут же спешит младшая Жири. — Кристина! — окликает она ее со спины, неловко спотыкаясь об ступеньки пуантами. — Постой же! — Мег? — оборачивается на подругу Даае и тут же замирает на месте. — Я даже не заметила тебя среди танцоров… — Да, я немного опоздала, — кивает девушка и, сократив расстояние до Кристины, обнимает ее за плечи. — В чем дело, страшишься выступать перед такой толпой? Это всегда волнительно, понимаю. — Нет, я просто… — Даае вздыхает, когда позади них раздается очередное хихиканье, сопровождаемое комментариями о ее неудавшемся выступлении, — просто не ожидала, что меня так плохо примут. — Ох, дорогая, дело вовсе не в тебе или твоем голосе, — ободряет ее Мег. — Не слушай этих дурочек, им просто больше нечем заняться. — Постараюсь, — кивает Кристина, — но я все-таки хотела бы побыть немного в одиночестве. Не переживай за меня, ладно? — Как скажешь, Кристина, — сдается Жири, — я всегда рядом.       Прошептав едва слышное «знаю», Даае удаляется в показанную ей ранее директорами гримерную.       Когда Кристина входит внутрь помещения, она на мгновение забывает о сплетницах-хористках. Ее поражает красота гримерной. Завороженно оглядываясь, она проходит вглубь просторной комнаты мимо цветов в расписных вазах, сохранившихся здесь, очевидно, с самого девятнадцатого века, и останавливается у огромного зеркала в полный рост, ограненного золотой рамой с орнаментом в стиле ампир. — Какая красота, — выдыхает она, оглядывая все вокруг.       Отойдя от зеркала, Кристина опускается на небольшой бархатный пуф, стоящий напротив пюпитра, фиксирующего перед глазами злосчастную партитуру «Фауста». С тоской оторвав от нее взгляд, она обводит взглядом пустующую комнату. Внимание привлекает портрет Джузеппе Тартини. Легкая улыбка освещает лицо Даае — она всегда восхищалась этим композитором. Ей на секунду мерещится, что в комнате, будто бы совсем близко, звучит «дьявольская соната», особенно любимая ею. Чувственная скрипка переливается своими трелями, и Даае уже сомневается не взаправду ли слышит эти дивные звуки.       Крутанувшись на месте, девушка убеждается — она совсем одна. Однако звуки становятся все отчетливее, и теперь Кристина уверена, что это вовсе не галлюцинация и не измена чувств, а реальность. Никогда ранее она не слышала столь дивного исполнения, такой хрустальной чистоты. «Откуда же доносятся эти звуки?» — задается вопросом Даае, поднимаясь со своего места и, замерев посреди комнаты, вслушиваясь в волшебную музыку. «Словно из зазеркалья…» — вдруг понимает она, делая уверенный шаг к изящной раме.       Будто завороженная Кристина застывает напротив собственного отражения. Теперь она отчетливо ощущает, что находится здесь не одна; здесь, в этой необыкновенной гримерной комнате, где мечтала очутиться с самого детства, о которой грезила, глядя на журнальные фото. Она опускает свою хрупкую ладонь на серебряную гладь зеркала — музыка стихает.       Призрак убирает скрипку с плеча, останавливаясь по другую сторону зеркала, разделяющего два предельно разных мира. Он бы сказал, мира мертвых и живых — это было бы самым верным определением. Желание переступить эту черту никогда не посещало его прежде, но сейчас оно захватило весь его ум, стало идеей фикс, одержимостью, взявшей под контроль все его действия, сделавшей их неразумными, глупыми, иррациональными.       Костлявая рука Призрака осторожно тянется к отражению — подрагивающие от непонятного внутреннего трепета пальцы обводят ладошку, что покоится на той стороне поверхности. Девушка будто бы ощущает его прикосновение и легонько вздрагивает, но руки от зеркала все-таки не отрывает. — Похоже я схожу с ума… — шепчет Кристина, неотрывно глядя в собственное отражение широко распахнутыми глазами.       Красота этой девушки завораживает мужчину. Он видит в ней такую чистоту, которую не мог разглядеть ни в одной другой почти два столетия кряду; он видит в ней свет, способный ослепить его, уничтожить, сжечь его всего, состоящего целиком из мрака. Это хрупкое создание заставляет Эрика терять контроль и всякое чувство самосохранения. Он едва ли успевает подумать о последствиях прежде, чем отвечает ей: — Кажется, Вы чем-то расстроены. — Ой, — тихо восклицает Даае, прижимая руки к груди, — кто это? — Прошу Вас, не бойтесь, — в тон ей отвечает Призрак, опуская горящие золотом в прорезях маски глаза в пол, будто бы она может его видеть. — Я ни за что не причиню вам вреда.       Девушка отступает от зеркала на шаг, обнимая себя руками. Ей становится не по себе от этого странного разговора, но в то же время необыкновенный голос мужчины вселяет в нее веру, что он не лжет. — Кто Вы? И почему не покажетесь? — спрашивает робко Даае, с опаской оглядывая комнату. — Я покровитель этого славного театра, — доносится до Кристины мягкий баритон и отчего-то ей кажется, что ее бесплотный собеседник улыбается. — И мой визит к Вам должен остаться в тайне. — Но почему же Вы решили нанести его именно мне? — теряется Даае, вспоминая разговоры хористок. — Я ведь совсем ничего из себя не представляю, всего лишь очередная неумеха…       Призрак только качает головой, с сожалением глядя на погрустневшую девушку. Ему хочется вновь увидеть ее нежную улыбку и радостные искры в ее очаровательных светлых глазах. Впервые он ощущает потребность в чьем-то благополучии окромя собственного. — Ангелы плакали, когда Вы пели, дитя мое, — отвечает он с неприкрытым теплом в голосе. — Ваш голос… Это божий дар для земных детей его. — Надо мной все только потешаются, — горько усмехается Кристина, и ее губы вздрагивают, когда на глазах проступают слезы. — Вам нужно лишь немного усердия и практики и Вы зажжете новую звезду на сцене этого театра, — продолжает Призрак, замечая, как во взгляде Даае вспыхивает интерес. — Я был бы счастлив стать Вашим учителем и проводником к этой мечте. — Это очень лестно, — отвечает смущенная девушка. — Вы так прекрасно играете… Это ведь Вы были, верно? — Верно, — подтверждает Эрик.       Мужчине кажется, что он не улыбался по меньшей мере век, когда уголки его тонких, атрофированных губ медленно ползут вверх. Его музыку оценивали гораздо более громкой похвалой, однако эти несколько слов Кристины оказываются в сто крат значимее. — Одного никак не пойму, — теряется в сомнениях Даае, — зачем Вам это? — Не могу удержаться от соблазна слышать Ваш голос как можно чаще, — отвечает он, и Кристина все-таки не сдерживает смущенной улыбки. — Я верю вам, маэстро, — тихо отвечает девушка, гордо расправив плечи, — и готова начать.