В огне преисподней

      Сердце Кристины ускоренно колотится в груди, словно в такт музыке, оставшейся тихо звучать где-то далеко внизу за лабиринтом коридоров и лестниц, преодоленных ей и ее необыкновенным Маэстро рука об руку. Следуя за ним, избегая оживленных залов и шумных толп гостей, она ни секунды не думает о том, куда их приведет эта запутанная дорога. Доверчиво шагает следом, ведомая одновременно крепкой и осторожной хваткой его ладони, обтянутой мягкой кожей перчатки.       По правде за своим учителем Кристина бы последовала куда угодно, вот только почему? Ее с такой страшной сильной тянет к нему, будто бы кто-то незримый дергает ее за тонкие нити как свою послушную марионетку, откровенно направляя к чему-то правильному, необходимому. К чему-то, чего так отчаянно просит сердце. Даае бы так хотелось научиться его слушать… Оно молит о прекрасном, об искусстве и о музыке. Оно молит о том, чтобы никогда не выпускать музыкальные пальцы Маэстро из чуть подрагивающей от волнения руки.       Идущий впереди Призрак, в свою очередь, чувствует себя так, будто ступает по тонкому льду. Доверие Кристины, решительно отправившейся за ним, бесценный дар, и он знает, как легко может его разрушить. Оттого каждая секунда в ее присутствии для него под стать испытанию. Испытанию на то, чтобы сдержать внутри свои пробудившиеся после многолетнего затишья чувства, чтобы не дать воли бессмысленным надеждам на то, что он еще способен избавиться от одиночества. Это ведь такая глупость… Он всегда будет одинок. Кристина пропадет из его жизни так же быстро, как появилась в ней, как только узнает, какой кошмар таится за его деланным специально для нее образом. — Мы почти пришли, — тихо произносит он, останавливаясь у небольшой двери, ведущей на крышу театра.       Кристина кивает, не силясь сказать ни слова. Проследив за тем, как он галантно открывает дверь и пропускает ее, она шагает вперед. Холодный ночной воздух мгновенно обнимает ее тело. Однако едва по спине Даае успевает пробежать дрожь, она оказывается согрета опущенной на ее плечи мантией, хранящей на себе тепло и аромат ее владельца. Кристина невольно вдыхает глубже, уловив ноты парфюма, доселе ей незнакомого, но до одури приятного. — Надеюсь, мне удалось впечатлить Вас, — слышится за спиной бархатистый и глубокий голос Призрака, и девушка, наконец, оглядывается по сторонам.       Прямо над ними открывается вид на ясное звездное небо, а весь Париж простирается у их ног под стать живому океану света: огни улиц и домов переливаются в темноте, обрамляя королеву романтичной столицы — Эйфелеву башню, возвышающуюся над всем этим великолепием, словно маяк.       Кристина делает осторожный шаг вперед и замирает на месте, пораженная видом. Она никогда раньше не видела Париж таким огромным и живым. — Это… невероятно, — восторженно выдыхает она, оглядываясь вокруг. — Я никогда не видела такой красоты прежде.       Призрак, стоящий позади нее, наблюдает за тем, как ветер играет с ее локонами. Ее восхищение трогает его до глубины души. Обыденный, даже приевшийся, для него вид сейчас вдруг обретает новые краски и кажется новым и удивительным лишь оттого, с каким почти детским восторгом лицезреет его Кристина. — Я хотел бы поздравить Вас с дебютом, Кристина, — обращается он к ней, протягивая букет алых роз, повязанных черной атласной лентой. — Вы были великолепны. Ваш голос… он покорил сегодня тысячи сердец. Мое не стало исключением.       Обернувшись к Маэстро, Кристина с удивлением принимает цветы, искренне недоумевая как не заметила букет прежде, ведь его руки были свободны, они уверена. Взявшись за лишенные иголок стебли, она нарочно задерживает свою ладонь на пальцах мужчины и тихо откликается: — Это так много значит для меня, Маэстро. Хочу, чтобы Вы знали, сегодня я пела только для Вас, ведь если бы не наши уроки, не Ваша поддержка, я бы никогда не… — Не стоит, дорогая Кристина. Вы преувеличиваете мои заслуги, — скромно отвечает Призрак, не позволив ей договорить. — Ваш голос был бриллиантом и без меня, я лишь придал ему красивую огранку.       Такая искренняя благодарность, как та, что Кристина надеялась высказать, для Эрика просто не привычна. Он не слышал подобных слов никогда прежде, впрочем как и никогда прежде не видел в чьем-то взгляде, обращенном на себя столько света и добра. Он не видел, чтобы на него смотрели не как на чудовище и дьявольское отродье, а, совершенно напротив, как на светлого посланника самого Бога с белыми крыльями за спиной.       Сделав робкий шаг навстречу к мужчине, Даае вглядывается в его глаза, горящие необычным теплом в прорезях маски. Она оказывается парализована этим янтарным, кажущимся нечеловеческим вовсе взглядом. До того красивым и чарующим, что в нем хочется тонуть-тонуть-тонуть… Добровольно и до нехватки кислорода. — И все-таки я хотела бы выразить свою благодарность не только словами, — робко улыбнувшись, шепчет Кристина и приподнимается на носочках своих туфель в тщетной попытке сравняться с мужчиной ростом. — Простите мне эту дерзость, — добавляет она еще тише, неуловимо быстро приблизившись к его лицу.       Ее губы, сотканные из шелка и меда, касаются его щеки, и этот миг — как удар молнии в самую глубину его существа. Эрик замирает, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Он чувствует, как тонкая ткань реальности вокруг него трещит, рвется, разлетается на лоскуты. Чувствует, как стены, которые он возводил десятилетиями, чтобы защитить себя от боли и предательства, рушатся с оглушительным грохотом. И сердце, это проклятое сердце, которое он считал давно мертвым, вдруг оживает. Оно бьется так сильно, что кажется вот-вот вырвется из груди.       Призрак едва не упускает момент, когда теплые пальцы Кристины касаются маски. Он вздрагивает так резко, как если бы она прикоснулась к его обнаженной душе. — Нет! — голос звучит громче и резче, чем он хотел. В этом слове столько боли и страха, что даже ему становится невыносимо.       Кристина отдергивает руку, словно обожженная. Ее глаза наполняются растерянностью и обидой, прежде чем она виновато шепчет, опуская взгляд: — Простите меня, Маэстро. Я вовсе не хотела Вас расстроить.       Эрик закрывает глаза, чувствуя, как его собственная слабость затягивает его все глубже в водоворот чувств. Он хочет извиниться, но слова застревают в горле. Он боится открыть ей правду о себе. Боится, что она увидит его истинное лицо и сбежит, как сбегали всегда и все. Боится потерять эту иллюзию близости так скоро. Вот бы еще хотя бы немного насладиться… — Это я должен извиниться, — превозмогая себя, произносит он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Просто… это слишком личное для меня, простите.       Кристина медленно кивает. Ее лицо смягчается, но в глазах все еще тлеют отголоски обиды и непонимания, чем же она могла заслужить такое недоверие. — Я понимаю, — тихо говорит она. — Я лишь хотела приоткрыть занавесу всех тайн, что Вы так трепетно храните. Мне бы очень хотелось узнать о Вас больше, но если Вы не готовы, то я не стану лезть в душу, обещаю. — Боюсь, дитя мое, Ваше желание увидеть мое лицо — это единственное, на что я не смогу дать согласия. Это выше моих сил, — нехотя признается Призрак. — Однако все прочее… Я постараюсь удовлетворить Ваше любопытство. Можете спросить меня, о чем пожелаете.       Сильнее всего мужчина страшится, что она теперь, воспользовавшись данным ей карт-бланшем, потребует объяснений того, почему он так сильно не желает открыть ей свое лицо. Кристина же, вопреки его страху, спрашивает совершенно иное: — Я хочу узнать Ваше имя, — мягко говорит она. — Если это не слишком с моей стороны, конечно же. — Что Вы, — нервно улыбнувшись, откликается Призрак. — Меня зовут Эрик. Я не буду возражать, если Вы решите звать меня по имени. — Эрик… — тихо проговаривает Кристина, будто смакуя редкое выдержанное вино. — Красиво, я не знала никого с таким именем. Вы будете первым.       Ее слова звучат совсем просто, но от них в груди Эрика что-то болезненно сжимается. Он никогда не думал о своем имени как о чем-то особенном. Оно было лишь напоминанием о прошлом, о матери, чей образ давно стерся из его памяти. Но теперь… Теперь оно звучит по-иному. В устах Кристины оно становится чем-то значимым, почти красивым.       Между ними повисает тишина — не неловкая, а скорее теплая, как первая весенняя оттепель после долгой зимы. Но этот момент разрушается внезапным звуком — скрипом двери и тяжелыми шагами. Эрик резко оборачивается, его пальцы инстинктивно напрягаются, готовые к защите или бегству. Свет фонарей резко прорезает темноту, ослепляя их обоих. — Кто здесь? — раздается строгий голос одного из полицейских.       Кристина шагает вперед прежде, чем Эрик успевает что-либо сделать. Её тонкая фигура заслоняет его от света фонарей — такая хрупкая и одновременно решительная. — Это я, Кристина Даае, и мой спутник. Здесь больше никого! — уверенно заявляет она.       Явно не ожидавшие увидеть здесь жемчужину сегодняшнего вечера в лице Даае полицейские на мгновение замирают, внимательнее оглядывая пару. — Простите за беспокойство, мадемуазель Даае, нам важно обеспечить безопасность всех гостей сегодняшнего вечера. Если заметите что-либо подозрительное, пожалуйста, сообщайте нам сразу.       Кристина делает глубокий вдох и бросает быстрый взгляд на Эрика, прежде чем заверить тоном, не терпящим пререканий: — Безусловно, сэр, но пока что мне совсем нечего Вам сообщить.       Уверенность в ее голосе оказывается почти осязаемой. Полицейские переглядываются и поспешно удаляются с крыши, оставляя необычную пару в одиночестве. — В театре происходит что-то плохое? — тихо интересуется Кристина, тотчас как за непрошенными гостями захлопывается дверь. — Я бы не хотел Вас волновать подобными новостями, — признается Эрик. — Тем не менее, Вы заслуживаете знать правду. Один из рабочих сцены, Буке, не так давно погиб прямо здесь, в театре. Полиция отрицает версию с самоубийством, поэтому… Сами видите, предпринимаются дополнительные меры безопасности. — Ох, как это ужасно, — с сожалением откликается Кристина, сильнее прижав букет роз к своей груди. — Хочется надеяться, что это лишь страшная случайность.       Эрик коротко кивает, избегая взгляда Кристины. Он чувствует, как напряжение вновь сжимает его грудь. Ее слова звучат искренне, но он знает, что правда куда мрачнее ее высказанных надежд. Однако сейчас не время и не место для объяснений. Он не хочет, чтобы она узнала о его причастности к этому несчастью — по крайней мере, не сейчас.       Кристина же, почувствовав его внутреннюю борьбу, на мгновение замолкает. Она смотрит на него долгим, задумчивым взглядом, прежде чем осторожно спросить: — Эрик… а это не связано с тем, что Вы пропадали целых две недели? — ее голос звучит мягко, но в нем слышится нотка беспокойства.       Призрак вздрагивает. Он не ожидал такого вопроса. Его глаза на мгновение встречаются с ее взглядом, прежде чем он вновь отворачивается. — У меня были… свои дела, — уклончиво отвечает он. — Я не хотел Вас беспокоить.       Кристина хмурится, но не настаивает. Она чувствует, что за его словами скрывается что-то большее, но понимает: если он не готов говорить, она не сможет вытащить из него правду, как бы ей того ни хотелось. Она не понимает почему ей так важно знать, что именно стало причиной его исчезновения на столь долгий по ее ощущениям срок. Не понимает, почему ей так хочется, чтобы он мог и хотел ее беспокоить своими делами и проблемами. В конце концов, не понимает, почему все внутри нее трепещет от одного его нахождения рядом — что же с ней происходит?       Она украдкой бросает взгляд на Эрика. Его фигура кажется такой внушительной и в то же время хрупкой. Ветер слегка треплет полы его необычного фрака, а свет луны подчеркивает резкие черты его лица под маской. Она не может понять, что именно она чувствует к нему. Это восхищение? Благодарность? Или… что-то гораздо более глубокое? Стушевавшись от собственных мыслей, Кристина оборачивается на кажущийся бескрайним Париж и всматривается вдаль, надеясь, что Эрик не успел заметить явно проступившее на ее лице смущение.       Однако Призрак замечает все. Каждую мелочь, даже то, как мелко вздрагивают ее тонкие пальчики, бессознательно поглаживающие черную ленту на букете роз. Ее румяное лицо освещает лунный свет до того красиво, что Эрик оказывается неспособен отвести от нее взгляда. Даже находясь совсем рядом с ним, Кристина кажется ему такой недостижимой, будто бы их по прежнему разделяет зеркальная гладь, ведь он знает, прекрасно понимает, что не имеет права на нее. Она — чистый свет, он — непроглядная тьма. Она — божье создание, принадлежащие этому миру, он — слуга самого Сатаны, вынужденный волочить свое дрянное существование в мире Кристины, где ему нет места. Но даже отчетливо осознавая все это, Эрик не способен остановиться. Не способен укрыться в тени вновь, лишив себя шанса лицезреть ее нежную улыбку, наслаждаться ее ласковым голосом. Все эти чарующие мелочи, из которых соткана Даае, поразили его в самое сердце еще с самого первого взгляда. — Эрик? — заметив на себе долгий задумчивый взгляд, нарушает тишину Кристина.       Эрик вздрагивает, очнувшись от своих мыслей. — Я просто… любуюсь видом, — честно откликается он, не уточнив, что сама Кристина своей красотой затмевает красоту всей французской столицы. — Вы лжете, Маэстро. Ваши мысли далеко отсюда. Я вижу это, — мягко откликается она.       Эрик отводит взгляд, чувствуя себя разоблаченным, и, выдержав долгую паузу, отвечает: — Иногда прошлое становится слишком тяжелым грузом. Оно преследует тебя, незримой тенью, не позволяя двигаться вперед.       Кристина внимательно слушает его, различая в его словах что-то глубоко личное. Она уже намеревается спросить Эрика о прошлом, о том, что именно так сильно его беспокоит… как вместо этого вдруг произносит: — А вы никогда не думали отпустить его? Оставить все позади?       Эрик не удерживается от тихой усмешки, но в ней нет ни радости, ни облегчения. Она звучит как горькая насмешка над самим собой. — Отпустить? — повторяет он, словно пробуя это слово на вкус. — Для таких, как я, Кристина, прошлое — это не просто груз. Это кандалы, которые невозможно снять. Оно — часть меня. Я несу его в себе, как шрам, который никогда не заживет. — Но почему? — не понимает она. — Вы ведь… такой талантливый. Такой… необыкновенный. Разве это не дает вам силы идти вперед?       Эрик отводит взгляд. Искренность Кристины для него невыносима. Ему кажется, что она способна видеть в нем то, что он сам давно уже перестал в себе различать — человека. И это пугает его больше всего. — Талант… необыкновенность… — повторяет он с горечью. — Это лишь маска, Кристина. Маска, которую я ношу, чтобы скрыть то, что находится под ней. Если бы вы знали правду обо мне. Если бы вы увидели, кем я являюсь на самом деле… вы бы отвернулись от меня.       Кристина делает шаг вперед. Ее движения медленные, почти неосознанные. Она боится спугнуть его, разрушить этот хрупкий момент между ними. Она смотрит прямо на Эрика, в его глаза, в которых отражаются боль и страх, в его бездонные омуты, готовые поглотить ее. — Эрик… — шепчет она ласково, почти убаюкивая. — Вы недооцениваете меня. Вы думаете, что я боюсь? Боюсь увидеть Вас таким, какой вы есть? Но разве Вы сами не учили меня искать истину? Разве Вы не говорили мне, что настоящая красота всегда скрыта глубоко внутри?       Эрик отступает назад, его движения резкие и почти инстинктивные. Ее слова, такие простые и искренние, словно острые ножи, разрезают его изнутри. Он чувствует, как внутри поднимается паника. Как она может говорить такое? Как она может не понимать, что за этими словами стоит? Он не заслуживает ее слов. Не заслуживает ее тепла. — Кристина… — его голос дрожит. — Вы не понимаете. Вы не знаете, что говорите. — Тогда объясните мне! — ее голос внезапно становится громче, в нем звучит отчаяние. — Позвольте мне понять вас, Эрик! Не прячьтесь от меня!       Ее слова как удар под дых. Он замирает, его дыхание сбивается. Она стоит перед ним, такая решительная, такая… настоящая. Он смотрит на нее, как на свои спасение и гибель, вдруг обретшие одно лицо. Это пугает его до дрожи. — Я… — начинает он, но слова застревают у него в горле. Он отводит взгляд, страшась, что она прочтет его как открытую книгу.       Кристина делает шаг вперед. Она осторожна, но в ее движениях есть сила, которой он не может противостоять. Теперь они стоят так близко, что он чувствует ее дыхание на своей коже. Она протягивает руку и кладет ладонь ему на грудь. Ее прикосновение легкое, почти невесомое, как касание крыльев бабочки. — Эрик, пожалуйста… — шепчет она.       Эрик закрывает глаза. Ему хочется отстраниться, сбежать, скрыться от этого света, который она несет с собой. Но он не может двигаться. Ее прикосновение обжигает, но он не хочет терять это тепло. — Возможно, однажды я смогу рассказать Вам правду о себе, о своем прошлом, Кристина, если Вам она еще будет нужна, — наконец произносит он тихо. Его голос звучит хрипло, будто каждое слово дается ему с невероятным трудом. — Но не сегодня.       Кристина намеревается возразить, но что-то в его тоне останавливает ее. Она кивает, но не убирает руку с его груди, напротив, смещает ее чуть выше, останавливаясь у оголенной шеи, и осторожно поглаживает бледную кожу теплыми пальцами. — Хорошо… — говорит она тихо. — Но только если вы пообещаете мне одну вещь.       Эрик открывает глаза и насторожено смотрит на нее, уточняя: — Какую? — Останьтесь здесь и дождитесь меня, — отвечает она. Ее голос звучит спокойно, но в нем чувствуется скрытая мольба, как если бы она знала, как хочется ему сбежать от нее, от всех ее вопросов, на которые он не способен дать ответы. — Я должна кое-что сделать… кое-что важное. Но я вернусь. И тогда мы поговорим.       Его сердце сжимается от ее слов. Ему хочется спросить: «Вернетесь ли вы действительно? Или поймете, что я не стою вашего времени?» Но он молчит. — Куда вы идете? — наконец спрашивает он. Тревога звучит в его голосе. Кристина отворачивается на мгновение, собираясь с мыслями. — Мне нужно поговорить с Кристофером, — признается она тихо. — Я должна объяснить ему… что между нами все кончено.       Эрик напрягается при звуке имени другого мужчины. Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Ревность и боль вспыхивают в нем одновременно. Но он заставляет себя успокоиться. — Вы уверены? — его голос сходит на шепот.       Она поднимает на него глаза. В них светится решимость. — Да, — отвечает она твердо. — Это будет честно по отношению к нему… и ко мне самой.       Он долго смотрит на нее, пытается найти в ее словах сомнение или ложь. Но видит только искренность. — Я подожду Вас здесь, Кристина, — заверяет он.       Она улыбается ему мягко и благодарно. — Спасибо, Эрик.       С этими словами она разворачивается и направляется к лестнице вниз. Эрик остается стоять один на крыше. Он смотрит ей вслед до тех пор, пока она не исчезает из виду. Он хочет верить ей, хочет довериться ей…       «Она вернется», — настойчиво повторяет он про себя. Эти слова звучат как мантра, как заклинание, которое он твердит, надеясь удержать эту искру, не дать ей угаснуть. Но сомнения никак не отпускают его. Они шепчут ему, что он снова ошибся, что она уйдет и больше никогда не вернется. Что он останется один, как всегда.       Он закрывает глаза и сжимает кулаки, пытаясь заглушить этот внутренний голос. Но воспоминания всплывают в его сознании, одно за другим. Лица людей, которые предали его доверие, которые отвернулись от него, увидев его истинное лицо. Их испуганные взгляды, их крики, пронизанные ужасом... Он привык к этому. Привык к тому, что его боятся, что его ненавидят. Но Кристина... Она другая. Ее голос все еще звучит в его голове — мягкий, но твердый, полный решимости. Она сказала, что вернется. Она посмотрела ему в глаза и пообещала. И он хочет верить ей. Хочет всем сердцем.       Эрик делает шаг назад от края крыши и опускается на колени. Его пальцы дрожат, когда он касается холодных камней под собой. Впервые за долгие годы он чувствует себя слабым, уязвимым. Это чувство пугает его, но в то же время приносит странное облегчение. Он больше не может прятаться за маской безразличия и гнева. Он больше не хочет прятаться. — Кристина... — шепчет он в ночной тишине. Ее имя звучит как молитва, обращенная к Богу. Как единственная надежда.              Ветер усиливается, и Эрик, поднявшись с колен, оглядывается на дверь, за которой исчезла Кристина. Где-то внизу она сейчас говорит с Кристофером. Что же именно она ему говорит? Взаправду ли обрубает все с ним из-за него, из-за Эрика? Настоящее безумие... Он не знает, правильно ли это. Не знает, заслуживает ли он такой жертвы с ее стороны. Однако одно он знает точно: если у него есть хоть малейший шанс на спасение, на искупление — этот шанс связан с нсей. И потому он будет ждать. Сколько бы времени ни прошло, он будет ждать ее возвращения.       Эрик снова закрывает глаза и делает глубокий вдох, позволив кроткой улыбке появится на своем безобразном лице. Его сердце наполняется чем-то совершенно новым и давно забытым — светлой надеждой.