В огне преисподней

      Прикрыв за собой дверь, Кристина прислоняется к ней спиной и прикрывает глаза, выпуская букет роз, повязанный черной лентой, из рук и позволяя ему упасть на небольшой столик в углу коридора. Ее сердце все еще бешено колотится, будто бы пытаясь вырваться из груди и догнать того, кто только что был оставлен ею на холодной улице. Она касается пальцами своих чуть припухших губ, все еще ощущая тепло и нежность подаренного на прощание поцелуя, и ощущает, каким жаром вспыхивают ее щеки — не от стыда, но от желания. Желания сорваться прямо сейчас с места, догнать Эрик и целовать-целовать-целовать… Отчаянно выдохнув, она распахивает глаза и отшатывается от двери.       Медленно пройдя в гостиную, Даае опускается на кровать, не чувствуя сил более оставаться на ногах под гнетом совершенно противоречивых эмоций. Она ведь должна быть счастлива — Эрик ее поцеловал, он обещал подумать о том, чтобы дать им шанс, но почему же тогда все внутри сжимается от страха и боли? Почему ей кажется, что он все равно уйдет, что вновь укроется в своем далеком от нее мире, не позволив ей туда войти?              Кристина проводит ладонями по лицу, пытаясь унять накатившие вмиг слезы. Она не понимает. Почему же он едва ее не оттолкнул? Почему настаивал на том, что не способен сделать ее счастливой? Почему не позволил увидеть своего лица? Почему он поступал именно так, если все в его взгляде кричало об обратном — о желании избавиться от одиночества и, наконец, пустить в свое сердце самое сильное и светлое чувство?       Что, если он просто боится близости? Эта мысль кажется Кристине самой очевидной. Возможно, он просто боится впустить кого-то в свою жизнь. Может быть, он привык быть один, привык прятаться за своей маской — не только физической, но и эмоциональной. Возможно, он считает, что не заслуживает любви. Или боится, что если кто-то узнает его настоящего, то отвернется от него. Но тогда почему он вообще позволил себе этот поцелуй? Почему он смотрел на нее так, будто она была для него всем миром?       А что, если дело в его прошлом? Кристина задумывается о том, что он мог пережить раньше. Может быть, у него была трагедия в прошлом — кто-то предал его или оставил. Возможно, он потерял кого-то, кого любил больше жизни. И теперь он боится повторить эту боль. Множество раз за минувший вечер она замечала его отстраненный и печальный взгляд, и всякий раз ей казалось, что он находился где-то далеко от нее, в своем собственном мире. Что, если этот мир наполнен воспоминаниями о том, что он потерял?       А может быть… он банально женат? Эта мысль заставляет Кристину вздрогнуть. Вдруг у него уже есть кто-то? Вдруг он связан с кем-то браком или обещанием? Вдруг именно поэтому он оттолкнул ее? Может быть, он понял, что зашел слишком далеко, а затем решил остановить все, пока не стало слишком поздно? Это было бы самой простой и понятной причиной для всего случившегося, но почему-то Даае не может в нее поверить. Но разве он бы вообще пришел к ней? Развел стал бы смотреть на нее так, будто она — единственное светлое пятно в его жизни? Разве женатый мужчина мог бы так смотреть на другую женщину?       Или, может быть, он просто боится причинить ей боль? Его слова, обращенные к ней там, на крыше театра, и у ее дома, звучали так, будто он надеялся защитить ее от чего-то. Неужели от себя? От своей тайны? Или от той боли, которую она может испытать, если останется рядом с ним? Он не раз подчеркнул, что Кристина заслуживает большего, лучшего. Неужели он в самом деле считает, будто бы он недостаточно хорош для нее? Какая же невозможная глупость! Она никогда и никем прежде не была столь очарована. И совершенно неважно, что он там прячет от ее глаз. Неважно, ведь именно рядом с ним, она ощутила наконец то, о чем говорят в глупых девичьих романах, ощутила, что обрела целостность, обрела идеально себе подходящую половину.       Вот только не похоже, что для самого Эрика неважно то, что он пытается скрыть. Совсем не похоже. Ох, как Кристине было совестно и больно, когда она решилась дотронуться до маски красной смерти, а он отдернулся от этого прикосновения, точно от огня. Он определенно страшится открывать ей свое лицо, страшится ее реакции, будто бы заранее знает, что если она увидит его настоящего, то больше никогда не сможет смотреть на него так же ласково и тепло. Маска для него — определенно не глупая прихоть, нет, за этим кроется что-то большее. Что-то… пугающее?       Рухнув спиной на постель и упершись взглядом в потолок, Кристина перебирает варианты. Первое, что приходит в голову, конечно, шрамы. Глубокие, неровные линии, которые рассказывают свою мрачную историю, или ожоги — следы огня, оставившие кожу обугленной и болезненной. Что может быть логичнее, если даже самые опытные врачи не способны избавить от жутких последствий аварий и пожаров? Люди, имеющие обширные ожоги лица, часто прячут свои лица от окружающих, надеясь избежать лишних взглядов и жалости. Может именно в этом все дело? Может его лицо изувечено до такой степени, что он способен открыть его лишь для самых близких людей?              Но если не шрамы, то что? Последствия какого-то редкого заболевания, врожденная аномалия, синдром Тричера-Коллинза? Кристина читала о таких случаях и даже видела фото людей, которым выпала эта тяжелая доля. Лица этих несчастных выглядят до того необычно, что едва ли напоминают человеческие, и, конечно, привлекают к себе лишнее внимание общественности. Однако и этот вариант не кажется Кристине правдоподобным, ведь та часть лица, что не была сокрыта от ее внимательного взгляда, выглядела абсолютно обычной. Да, его кожа казалась слишком тонкой и болезненно бледной и да, его губы казались непривычно тонкими, будто бы почти отсутствующими, но… Кристина вздыхает, приложив ладонь к ускоренно забившемуся сердцу. Какое это вообще имеет значение, если этими самыми губами он целовал ее так, что земля уходила из-под ног?       Может ли быть такое, что дело вообще не в его внешности? Что, если он выглядит как среднестатистический мужчина в самом расцвете сил, но скрывает свое лицо для того, чтобы его не узнали? Что, если он один из тех разыскиваемых преступников, чьи фото показывают по новостям изо дня в день? Есть ведь десятки историй о том, как люди укрывались от правосудия годами, кардинально меняя свою внешность или скрываясь… Кристина не может объяснить почему, но и этот вариант кажется ей маловероятным. Что-то в Эрике наталкивает ее на мысль, что он не способен причинить вред умышленно, что-то в нем наталкивает на мысль, что он сам нередко становился жертвой чьих-то злодеяний. Впрочем, может главной злодейкой в его жизни оказалась сама судьба?       На смену тревожным мыслям пришла очередная гипотеза — еще более странная и пугающая. Что, если он носит маску не из-за внешности, а из-за того, кем он является? Она вспоминает о том, как отец читал ей сказки перед сном. То были сказки о магии, оборотнях, вампирах и другой выдуманной нечисти. И почему она вообще думает об этом? Полный абсурд! Кристина уже взрослая девушка и прекрасно понимает, что это лишь выдумки авторов детских книжек, не имеющие ничего общего с реальной жизнью, но все-таки… Все-таки многое в Эрике делает его не таким, как все. Его движения плавные, будто звериные. Голос — глубокий и гипнотический, способный погрузить в транс. Глаза и вовсе, словно не человеческие — они хищные, необыкновенные.       С губ Даае срывается нервная усмешка и она шепчет в пустоту комнаты: — Он сводит меня с ума…       Чем больше она думает обо всем этом, тем больше понимает, что она ничего не знает об Эрике. Абсолютно ничего.       Прикрыв глаза, она пытается представить его лицо без маски. Каким оно может быть? Красивым? Уродливым? Страшным? Нечеловеческим вовсе? Какое это вообще имеет значение, если это лишь физическая оболочка для невероятно глубокого, чувственного и талантливого человека? Эрик — это музыка, которая трогает до глубины души. Эрик — ум, который поражает своей тонкостью и остротой. Эрик — душа, которая, вероятно, отчаянно жаждет любви, но боится ее принять. Способна ли Даае избавить его от этого страха, способна ли показать ему, что готова видеть его настоящего?       Она отчетливо понимает, что одних слов будет недостаточно, чтобы заручиться доверием Эрика. В особенности, если он привык к тому, что люди осуждают его, боятся или презирают. Он нуждается в большем — в действии, которое заставит его поверить ей. Вот только в каком?       Она могла бы попросить его снять маску в полной темноте? Это кажется логичным. В темноте он мог бы почувствовать себя в безопасности. Без света он мог бы показать ей свое лицо без страха увидеть ее реакцию. Но как убедить его согласиться на это? Эрик он ведь… упрямый и гордый. Он определенно не любит чувствовать себя уязвимым даже в самой незначительной степени и навряд ли оценит даже такую ее попытку сделать шаг к нему навстречу. Вероятно, ей стоит поступить наоборот и дать ему возможность контролировать каждую секунду самому. Он мог бы завязать ей глаза, а затем позволить ей прикоснуться к нему, прочувствовать кончиками пальцев каждую черту и…       Кристина шумно выдыхает и, резко развернувшись на постели, роняет голову на скомканные простыни — от одной лишь мысли о столь интимной обстановке между ними внизу живота предательски тяжелеет и тело бросает в жар. Она определенно должна попытаться…       Сердце сжимается от тоски за Эрика. Как долго он вынужден жить так? Есть ли у него друзья, родственники да или вообще хоть кто-нибудь близкий, кому он может довериться? Кристине начинает казаться, что таковых нет. Чем больше она думает о нем, вспоминая разные детали их долгих разговоров, тем тверже убеждается в том, что он исключительно одинокий человек, для которого маска стала частью его самого — символом его изоляции и недоверия к людям.       Кристина вдруг понимает — если она хочет помочь Эрику, ей придется начать с другого. Ей придется показать ему, что она готова разделить с ним его страхи. Что она готова быть рядом с ним даже тогда, когда ему тяжело и больно, когда ему невыносимо. — Я первой должна показать ему свою уязвимость, — шепчет тихо Даае, подытоживая свои долгие и сложные размышления.       Первой показать уязвимость, рассказав ему о своих страхах, о своих слабостях. О том, чего она боится больше всего на свете. Если она хочет, чтобы он открылся ей, она должна сделать первый шаг, ведь иначе требовать от него открытости просто нечестно, верно? Пускай ее слабости вызовут у него лишь усмешку, пускай так, но она по крайней мере сможет подтолкнуть его к мысли, что она его не осудит ни за глупые, ни за нерациональные страхи, ни за что-либо гораздо более сложное для ее понимания.       Лишь намереваясь стянуть с себя промокшие вещи, все это время неприятно липнущие к телу, Кристина вспоминает о том, что так и не отдала Эрику его мантию. Она прикусывает губу и с нежностью поглаживает плотную ткань на своих плечах. «Должно быть, из-за моей рассеянности он ужасно продрог по пути домой», — виновато думает Даае, — «и теперь может заболеть.» Хотя в этот вечер его будто бы и не волновала непогода вовсе, будто бы ему был безразличен пробирающий до мурашек ветер и холодный дождь… Неловко вздохнув, девушка аккуратно стягивает мантию с себя и складывает на стуле рядом с постелью. Нужно будет обязательно вернуть ее Эрику. Однако это все завтра, а сейчас… Сейчас ей остается только надеяться и молиться о том, чтобы он тоже думал о ней этой ночью. Чтобы он тоже хотел сделать этот судьбоносный шаг навстречу ей.

***

      Эрик возвращается в свое подземное убежище, в лабиринт под театром, промокший до нитки уже глубоко за полночь. Вода стекает с его волос и одежды, оставляя за ним влажные следы на каменном полу. Холод, царящий в непрогретом подземелье, пробирает будто до самых костей, и Призрак запоздало осознает, что его мантия осталась у Кристины. Она была на ней, на ее хрупких плечах весь этот вечер и это по своему уютное зрелище грело его сердце на протяжении долгих часов куда лучше тяжелой шерстяной ткани. Ведь это почти как долгое прикосновение. Почти как связь. Он так и представляет, как она касается ткани, как прижимает ее к себе, возможно, чтобы согреться, возможно, чтобы почувствовать его присутствие. Впрочем, последнее лишь глупые фантазии Эрика, ведь он снова здесь, в своем мире одиноких тьмы и тишины, а не где-то рядом с ней.       Эрик захлопывает за собой тяжелую дверь люка, защищающего его жилище от незваных гостей. Грохот отдается гулким эхом по всему пространству. Он сбрасывает мокрый пиджак на пол небрежно, даже раздраженно и нервными шагами проходит к зеркалу в углу комнаты. Оно давно закрыто плотной тканью, но сегодня что-то заставляет его остановиться перед ним. Он медлит, его рука зависает над покрывалом в нерешительности. Какая же глупость… Он самому себе то показаться боится, что уж говорить о Кристине? Разозлившись на собственную слабость, Эрик с силой сдергивает ткань, обнажая своему взору уродливое отражение. Его белая рубашка липнет к телу, подчеркивая болезненную худобу. Каждое ребро проступает под тканью, каждая косточка оказывается на виду. Он выглядит так, словно его тело не принадлежит живому человеку.       Оно в отражении смотрит на него. Оно — это не человек. Это… нечто из кошмара. Его глазницы кажутся бездонными провалами, а тонкая кожа натянута на череп так плотно, что кажется вот-вот порвется. Он отворачивается с отвращением и злостью. Нет, Кристина не сможет смотреть на это, не содрогаясь от ужаса. Она испугается, отвернется, возненавидит. Она станет одной из тех крупиц людей, кто пытался влезть в его жизнь и открыть тайну, но в итоге сбежал, едва приоткрыв ее завесу отождествляемую куском гипса на его лице. Нет, он не позволит…       Эрик чувствует, как внутри него поднимается буря эмоций — ярость, страх и боль смешиваются в одно целое. Он хватает ближайший подсвечник и швыряет его в зеркало. Стекло разлетается на мелкие осколки с оглушительным звоном. Осколки падают на пол вокруг него под стать дождю из стеклянных слез.       Он опускается на колени посреди комнаты, окруженный обломками зеркала и укрываемый мраком своей собственной тени. Его плечи вздрагивают от рыданий, которые он более не способен сдерживать. Слезы текут по его лицу, смешиваясь с каплями дождя, что все еще блестят на его коже.       Перед глазами так и застывает образ Кристины: ее светлые, переливающиеся под лунным светом волосы, сияющие теплом и нежностью по отношению лишь к нему глаза, мягкая улыбка пухлых губ, румянец на щеках. Она была так близко сегодня вечером. Слишком близко. Ее голос был таким ласковым, таким искренним. Ее поцелуи, Господи… Ее поцелуи были такими, что, Эрику показалось, только ради этого стоило ждать более сотни лет. До нее никто и никогда не прикасался к нему так. Так, будто к самому сокровенному и глубокому своему желанию. Его прекрасная, но такая глупая и наивная девочка… Она ведь даже не подозревает!       Эрик рвано выдыхает, вглядываясь в свое отражение в одном из крупных осколков, вглядываясь в свои чудовищные глаза, и совершенно не понимает, как она могла касаться и целовать его так сладко, глядя в них же. Ведь глаза — это зеркало души. Глядя в его, Эрика, глаза, можно заживо утонуть во мраке, но она, его нежный ангел, будто бы не видела той тьмы, которую видели все те другие, будто бы она видела тот свет, о котором даже сам Эрик давным-давно позабыл. И это дает ему странную, неуместную и неправильную надежду… Но надежда слишком хрупка. Она разбивается так же легко, как зеркало несколько мгновений назад.       Медленно поднявшись с пола, Призрак двигается к органу в углу комнаты. Музыка всегда была его единственным утешением, единственным способом выразить то, что он не мог сказать словами. Устроившись за инструментом, он опускает пальцы на клавиши. Первые ноты звучат тихо и осторожно, но вскоре музыка наполняет все пространство вокруг него. Он играет для нее. Для Кристины. Пускай она не слышит, пускай… Это ей и не нужно. Ей лучше не знать о том, что именно она вытворяет своей лаской с бедным сердцем Эрика.       Каждая нота — крик души, признание в любви и отчаянии одновременно. Музыка становится все громче и резче, все хаотичнее под стать мыслям, сводящим Эрика с ума, пока не достигает кульминации — мощного аккорда, который эхом разносится по всему подземелью.       Когда последний звук затихает, Эрик роняет голову на клавиши. Тишина вновь окутывает окружающее его пространство. Тишина, в которой непрошенные мысли становятся слишком громкими. Он не способен их заглушить, не способен отключить свою голову, ведь он обещал. Обещал ей подумать о том, чтобы попытаться начать все сначала, сначала вместе с ней…       Нервная, болезненная усмешка срывается с губ Призрака, прежде чем он резко поднимается из-за инструмента. Шагнув к своему рабочему столу, заваленному десятками исписанных фолиантов, он замечает на нем маску, одну из первых своих масок, если точнее. Безжизненный белый кусок папье-маше. Тяжело вздохнув, он надевает ее на лицо и крепко фиксирует ленты на затылке. — Нет, она не должна… никогда не должна увидеть меня таким, — шепчет подавленно Эрик, прежде чем погасить стоящий на столе одинокий светильник.       Комната погружается во мрак. Мрак — единственное место, где он чувствует себя дома и в безопасности. И все же теперь этот мрак кажется ему чуть менее непроглядным…