В огне преисподней

      Утро приходит слишком быстро. Нарушает хрупкий полумрак комнаты первыми лучами солнца, пробивающимися через неплотно задернутые шторы и заливающими мягким светом небольшую гостиную. Даже этот робкий свет заставляет Кристофера болезненно поморщится и, тягостно вздохнув от накатившей пульсирующей боли в висках, распахнуть глаза. — Черт… — тяжело выдыхает он, зажмурившись тотчас, как ослепительный свет режет расфокусированный взгляд будто ножом. — И тебе доброе утро, — раздается совсем близко мягкий голос де Шаньи.       Кристофер вздрагивает и, резко обернувшись на звук, встречается взглядом с необычно ясными сегодня голубыми глазами, наполненными смесью тепла и беспокойства. Рауль оказывается на краю дивана с кружкой горячего кофе в руках. Несмотря на чуть помятую одежду, в которой он вынужден был скоротать ночь в доме друга, он выглядит удивительно собранным. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется Рауль, отставляя чашку на столик и чуть подаваясь вперед. — Как будто по мне проехался поезд, — бормочет Готье, потирая виски. — Что вообще произошло?       Рауль улыбается лишь краем губ — легкая, почти незаметная улыбка, прежде чем снисходительным тоном ответить: — Ты напился. Очень сильно. О причинах поговорить мы не успели, но я догадываюсь.       Кристофер хмурится, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний. Вчерашний вечер вспыхивает перед глазами яркими фрагментами: бал-маскарад, поцелуй с Раулем, объятия Кристины с другим мужчиной, горечь и боль в груди и кажущийся бесконечным алкоголь, что прошлым вечером виделся единственным спасением, а затем снова Рауль… Тепло его объятий становится последним ясным моментом в череде минувших событий. — Ты остался? — недоверчиво уточняет Крис. — После того, что я тебе наговорил?       Рауль кивает, опуская взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и тихо признается: — Ты сам попросил, а я… не смог отказаться.       Укрыв ладонями лицо, вспыхнувшее от стыда, Кристофер устало вздыхает. Меньше всего ему хотелось тревожить Рауля, меньше всего хотелось быть таким слабым и жалким перед ним. — Прости меня за это, — шепчет Крис, виновато взглянув на де Шаньи, и неловко пододвигается к нему на диване.       Рауль улыбается чуть шире и, протянув Крису стакан воды и таблетку, откликается: — Ерунда. Я буду рядом всегда, когда ты об этом попросишь. А сейчас выпей это. Станет легче.       Кристофер послушно принимает стакан и таблетку, чувствуя себя школьником под строгим взглядом учителя. Проглотив таблетку, он делает несколько жадных глотков воды, прежде чем снова откинуться на спинку дивана, устремив взгляд в потолок. — И раз уж я сам заикнулся об этом, то… — неожиданно нарушает тишину де Шаньи, — попросишь ли ты меня остаться и сегодня? Можем напиться вместе, если захочешь, — с печальной усмешкой предлагает он, — в конце концов, нас обоих вчера в каком-то смысле бросили. — Ох, пожалуйста, Рауль, не говори так, — вздыхает Кристофер. — Я ужасно виноват перед тобой. Я так запутался, — признается он тихо. — В себе. В жизни. Во всем.       Рауль отвечает не сразу. Он оглядывает Криса с той же мягкостью и терпением, которые всегда были его сильной стороной. — Тогда позволь мне помочь тебе распутать этот клубок, — ласково предлагает он. — Я уверен, мы справимся вместе.       На несколько минут в комнате повисает тяготящая тишина. Рауль не давит, не торопит, лишь молча наблюдает за мысленными терзаниями Готье, нервно кусающего свои шелушащиеся губы, надеясь, что монстры, сидящие в голове парня, окажутся к нему благосклонны. Он видит, как глаза Криса хаотично бегают по потолку, точно в поисках ответов на вопросы, что преследуют, должно быть, всю жизнь. Де Шаньи понимает, что тому виной они с Кристиной. Ворвались в его жизнь, дали каждый свои надежды, а затем причинили страшную боль. Оба выбрали не его… Впрочем, сейчас-то Рауль может признаться хотя бы самому себе, что искренне его сердце всегда было и есть предано лишь одному Кристоферу. — Я не знаю… — выдыхает Крис, переведя на Рауля взгляд, полный боли и сомнений. — Я понимаю, — откликается мягко де Шаньи и, не удержавшись от порыва, придвигается к парню, чтобы заключить его в объятия и шепнуть в ухо, — ты всегда можешь изменить решение, но если мое присутствие рядом хоть сколько-нибудь тебе поможет, то я здесь. — Тогда напиться вечером звучит как отличный план, — с горькой усмешкой отвечает Готье и крепко обхватывает плечи Рауля обеими руками. — Хочется выпасть из жизни хотя бы на пару дней… — А что, если поехать ко мне в загородный дом? Мы провели там столько времени вместе… — отстранившись, чтобы взглянуть в глаза друга, предлагает Рауль. — Оба возьмем отгул, выключим мобильные и распотрошим отцовский винный погреб, мм? — Ох, ну… — неуверенно качнув головой, вздыхает Кристофер. — Ты же знаешь, я в этом мало что смыслю. Какой смысл копаться в бесконечных бутылках, если я даже не отличу хорошее вино от дешевого пойла?       Рауль мягко улыбается, с детской радостью предвкушая предстоящий разговор. — Тогда позволь мне быть твоим проводником в этом мире, mon cher. У отца были потрясающие экземпляры, которые он собирал десятилетиями. Например, есть бутылка Шато д’Икем 1983 года — сладкое сотернское вино из Бордо. Его делают из семильона и добавляют немного муската. Только представь его на вкус… Густой, медовый с нотами абрикоса и легким оттенком ванили.       Кристофер закатывает глаза, но уголки губ предательски дергаются вверх. — Или, если ты предпочитаешь красное, то однозначно надо попробовать Шато Марго 1990-го. Это каберне-совиньон с небольшим добавлением мерло. Полное и насыщенное с ароматами черной смородины, кедра и легкой дымки. Одно из лучших бордоских вин своего времени, я не шучу. — Ты зубрил описание с этикеток? — с неуверенной улыбкой уточняет Крис, уже не пытаясь скрыть интерес. — Говорю, как есть, — пожимает плечами Рауль. — Кстати, если ты хочешь чего-то более необычного… Там даже припасена бутылочка Бароло Ризерва Монфортино 1978 года из Пьемонта. Это итальянское вино из сорта неббиоло. Темные ягоды, специи, трюфели — настоящий шедевр. Я все думал, когда же подвернется случай, чтобы открыть его и, кажется, этот случай настал.       Кристофер хмыкает, но взгляд его становится мягче. Он понимает, что Рауль говорит об этом не ради хвастовства или давления. В каждом слове сквозит искреннее желание разделить с ним что-то важное. — Ладно, ты выиграл, — наконец сдается он. — Но только если ты обещаешь не напоить меня до потери сознания. — Слово дворянина, — Рауль театрально прижимает руку к сердцу и смеется. — Тогда решено. Я заеду за тобой после работы, примерно… в семь.       Кристофер кивает, чувствуя странное облегчение. Возможно, это действительно то, что ему сейчас нужно — несколько дней вдали от города, от воспоминаний и боли. А рядом будет Рауль… Тот самый Рауль, который когда-то умел находить удивительно правильные слова и не боялся быть рядом даже тогда, когда самому Крису становилось от себя тошно. — Только предупреждаю. Если ты начнешь читать лекции о каждом глотке вина, я сбегу обратно в Париж! — грозится Готье. — О, mon ami, это звучит как вызов!       Рауль улыбается так широко, что Крису приходится отвернуться, чтобы скрыть свою собственную улыбку. И хотя сомнения все еще гудят где-то на краю сознания, он чувствует, что грядущий вечер, пожалуй, способен сделать так, чтобы едва обретенные раны кровоточили чуть меньше.

***

      Стоя у двери своей гримерной, Кристина нервно теребит край своего платья. Все утром она провела перед зеркалом, выбирая самый красивый и элегантный наряд из своего гардероба, надеясь тем самым произвести на Эрика впечатление, заставить его вновь явиться к ней и, не сдержавшись, подарить еще один поцелуй, выбивающий землю из-под ног. Она остановилась на струящейся атласной комбинации пастельно-серого цвета, а поверх надела переливающийся вкраплениями серебряной нити тонкий свитер, придав своему образу легкой небрежности и уюта. Не удержалась она и оттого, чтобы сделать легкий макияж и укладку, хотя в прочие дни непременно бы выбрала лишние пару часов сна, нежели долгие сборы. Но не сегодня. Сегодня она хотела выглядеть идеально. Идеально для него. Однако теперь, стоя у заветной двери, теряется в сомнениях — заметит ли он, оценит ли или предпочтет сделать вид, что его это преображение никак не касается?       Собравшись с духом, Кристина толкает дверь в темную гримерную. Щелкнув выключателем и позволив свету озарить комнату, она проходит в ее центр. На обшитой бархатом кушетке близ зеркала в полный рост, она замечает алую розу, аккуратно подвязанную черной лентой, и небольшую открытку рядом. Широко улыбнувшись, она с нежностью притягивает к себе цветок и сопровождающую его записку. Алыми чернилами на ней выведены несколько заветных слов: «Благодарю за минувший вечер, Кристина. Он навсегда останется в моем сердце». — Спасибо, Эрик, — откликается она, будучи уверенной, что он непременно ее услышит. — Вчерашний вечер и впрямь был незабываемым, но кто нам мешает повторить?       Говоря это, она, конечно же, не знает о том, что Эрик едва не теряет дар речь при одном лишь взгляде на нее. От его внимания не укрывается ни одна деталь тщательно подобранного ею образа, в котором она еще пуще прежнего напоминает ему ангела, сошедшего с небес по его бедную душу. Ему приходится прочистить горло, коротко кашлянув, прежде чем, с трудом взяв себя в руки, поприветствовать ее. — Доброе утро, Кристина. Надеюсь, Вам удалось хоть немного отдохнуть, — раздается будто бы за ее плечом мелодичный голос мужчины, проигнорировавшего ее довольно прямое предложение.       Девушка тихо вздыхает, не желая давать Эрику понять, что его ответ ее огорчает. Она обещала себе не торопиться и не давить на него слишком сильно, и она будет играть по его правилам. По крайней мере, постарается. — Доброе утро, Эрик, — мягко откликается она, шагнув ближе к зеркалу, чтобы следить за техникой своего дыхания, как ее учил мужчина.       Репетиция проходит по привычному сценарию. Некоторое время Даае распевается, затем вместе с Эриком они разбирают новые партии, после она пробует их исполнить, а он поправляет ее там, где ее голос звучит не так, как должно. Поправляет он ее строго и будто бы нарочито отстраненно. Это не может не задевать Кристину. Она старается сосредоточиться на репетиции, на музыке, на собственном непослушном сегодня голосе, но не может. Ее хватает лишь на несколько партий, прежде чем напряжение достигает своего апогея. Прервавшись на середине арии, она обессилено опускается прямо на укрытый ковром пол напротив зеркала и, отчаянно вплеснув руками, обращается к нему: — Эрик! — Что? — уточняет он ровно. — Ты же не собираешься прятаться от меня теперь, после всего что было? — спрашивает она с тихим отчаянием. — А что же было, Кристина? — мрачно интересуется мужчина — его голос оказывается будто бы прямо за ее спиной, и она невольно вздрагивает от неожиданности. — Вы были подавлены, расстроены после разговора со своим молодым человеком, а я… поступил неправильно, позволив себе воспользоваться Вашей уязвимостью. — Это вовсе не так! Ты и впрямь думаешь, что я поцеловала тебя в поисках утешения? — повышает голос Даае. — Такого ты обо мне мнения? Я не легкомысленная, Эрик, как бы тебе там ни показалось. Мои отношения с кем-либо вечно не клеились, потому что я никогда не была уверена в том, что готова впустить человека в свое сердце. Если ты хочешь знать, то уверена в этом я стала лишь вчера, Эрик, будучи с тобой, ясно?! — обессилено выкрикивает она и утирает ладонью злые слезы, градом покатившиеся по щекам.       Эрик сохраняет молчание, и Кристина чувствует, что он может ей уже и не ответить. Может даже оставить ее сейчас. Оставить на время или же уже навсегда. — Ты боишься меня, Эрик? — шепчет она, и в ее голосе звучит не упрек, а боль. — Боишься того, что я могу увидеть за твоей маской? Или боишься того, что я уже увидела?       Его ответ приходит не сразу. Проходит несколько долгих секунд тишины, прежде чем он наконец произносит, почти срываясь на шепот: — Я боюсь тебя разочаровать.       Кристина вскидывает голову. Ее сердце болезненно сжимается от этих слов. Она хочет сказать ему, что это невозможно, что он для нее — больше, чем просто фантомный голос голос, которым он жаждет остаться, или покровитель в театре. Однако прежде чем она успевает подобрать слова, Эрик продолжает: — Ты видишь во мне то, чего нет. Ты видишь человека, а я… я давно перестал быть им. — Ты ошибаешься! — восклицает она, поднимаясь на ноги. — Ты ошибаешься во всем! Ты думаешь, что я боюсь тебя? Думаешь, что я отвернусь от тебя? Но я… — Довольно! — его голос звучит громче и резче, чем она ожидала. — Ты ничего не знаешь обо мне!       Кристина замолкает, пораженная его криком. Она чувствует, как ее грудь сдавливает боль, будто слова Эрика — это кинжал, вонзившийся прямо в сердце. Возможно, она действительно не понимает. Не понимает того, сколько боли ему причинили, сколько раз предавали, но ведь она искренне хочет понять, чтобы затем помочь ему медленно, но верно собрать свое рассыпавшееся на тысячи осколков доверие воедино и научиться верить. Конечно, она знает, что прошло совсем мало времени, что она может казаться ему наивной и ветренной юной девушкой, но неужели он не чувствует того же, что она? Этой странной тяги, будто бы им давно дано было найти друг друга в этом бескрайнем мире одиночества…       Вскинув голову, она рвано выдыхает и вслушивается в тишину своей гримерной комнаты. Она не может видеть его, но отчего-то понимает, что осталась одна. — Эрик? — тихо зовет она, но он не отвечает. — Эрик! — громче повторяет она, но вновь встречает только молчание.       Кристина делает шаг вперед и кладет ладонь на холодное стекло, вглядываясь в свое отражение. Она чувствует, как слезы снова начинают душить ее, и срывается в тихий плач. — Почему ты так со мной? — шепчет она, обращаясь к своему отражению. — Почему ты не можешь довериться мне хотя бы немного? Я ведь ничего не требую… только честности. Только маленького шага навстречу.       Голос Даае дрожит, а слезы текут все сильнее. Она не может остановиться. В голове звучат его слова: «Ты видишь во мне то, чего нет». Но это неправда! Она знает, что он человек, что он живой, настоящий, со своими страхами и болью. Почему же он не видит этого? Или не хочет видеть? — Ты думаешь, что я отвернусь от тебя? — шепчет она, глядя на свое отражение. — Думаешь, что я не смогу… полюбить?       Ее голос становится громче. Гнев начинает перекрывать боль. Она сжимает кулаки, чувствуя, как внутри нее закипает ярость. — Если бы ты действительно хотел… если бы ты хоть немного хотел быть со мной… ты бы рискнул! Ты бы набрался смелости! Ты бы ответил мне! — выкрикивает она, и ее голос эхом разносится по комнате.       В порыве злости она замахивается и ударяет кулаком по зеркалу перед собой. Стекло трескается с глухим звуком, и Кристина отшатывается назад, испуганно глядя на паутину трещин, расползшихся по поверхности. Ее дыхание сбивается, а сердце колотится так быстро, что кажется, вот-вот выскочит из груди.       Руку обжигает боль, однако Кристина не успевает взглянуть на едва обретенную рану. Ее взгляд прикован к трещинам, точнее к тому, что скрывается между ними. Поверхность за зеркалом выглядит… неправильно. Это не стена и не простая рама, она куда больше напоминает полупрозрачную дверь или люк. Кристина моргает несколько раз, пытаясь понять, не обманывают ли ее глаза, но нет, такое нельзя списать даже на ее близорукость.       Ее пальцы дрожат, когда она осторожно касается края зеркала и плавно ведет вдоль него вниз к полу. Гладкое стекло приятно холодит руку, пока она вдруг не сталкивается у самых половиц с чем-то необычным — небольшим выступом, в который идеально ложатся пара ее пальцев. Она замирает на мгновение, прежде чем решительно на него нажать.       С тихим скрипом зеркало начинает двигаться в сторону, открывая узкий проход в темный коридор. Оторопевшая от шока Кристина замирает на месте, нерешительно потянувшись за телефоном. Непослушными от волнения пальцами она включает фонарик и протягивает руку перед собой, освещая темное помещение, однако дальше пары метров его скромного света оказывается уже недостаточно.       Думает Даае совсем недолго. Уверенность в том, что именно этот путь способен привести ее к Эрику, оказывается кратно сильнее страха и инстинкта самосохранения, едва не кричащего на задворках сознания, что идти туда совершенно небезопасно, и она опасливо шагает вперед.       Сердце стучит так громко, что кажется, будто эхо от его ударов заполняет собой все окружающее пространство. Неловко придерживаясь за осыпающуюся каменную кладку стен, она двигается вперед, урывками хватая тяжелый и сырой воздух с едва уловимым, но неприятным металлическим запахом. — Эрик… — шепчет она почти беззвучно, надеясь, что его имя, повторяемое ею словно мантра, спасет ее от жути незнакомых коридоров.       Она старается идти осторожно, выверяя каждый свой шаг по скользим от влаги каменистым плитам и подсвечивая себе путь слабым светом фонарика, однако даже это не спасает ее, когда пол под ногами вдруг становится неровным.       Кристина вскрикивает, когда ощущает, что теряет опору. В панике она пытается ухватиться за стену, но пальцы лишь безвольно проскальзывают по гладкой поверхности, и уже в следующее мгновение она летит вниз и ударяется о ледяную поверхность воды.       Холод пробирает будто бы до самых костей. Вода кажется темной и плотной, совершенно непроглядной. Не умеющая плавать Кристина захлебывается, пытаясь вдохнуть воздух, но вместо этого в легкие мгновенно попадает вода. Она судорожно бьет руками по поверхности, пытаясь удержаться на плаву, но каждый рывок лишь тянет ее глубже.       Паника накрывает Даае с головой, лишая всяких шансов на рациональное мышление. Вода заполняет уши, глаза жжет от поднятого со дна резервуара песка, а темнота вокруг становится все гуще. Хрупкое тело слабеет с каждой секундой этой бессмысленной борьбы. «Неужели это конец?» — мелькает в голове, когда легкие начинают гореть от нехватки кислорода, силы окончательно покидают и движения становятся все более хаотичными.       Это и впрямь могло бы стать ее концом, если бы…       Если бы не сильные руки, вдруг обхватившие ее тонкую талию. Они смыкаются вокруг нее с такой силой, что боль вспыхивает в ее угасающем сознании, и это оказывается неожиданно настолько, словно сама смерть вдруг отказалась забирать ее в свой мрачный мир, откуда нет выхода.       Даае ощущает мощный рывок наверх, и ее обессилившее тело прорывается на поверхность воды. Она пытается вдохнуть, но чувствует, будто в ее легких не остается места воздуху.              Она перестает понимать, где она и что происходит. Все вокруг будто бы исчезает — остается только темнота и испуганный голос, который повторяет одно и то же слово: дыши, дыши, дыши…       Она пытается открыть глаза, но все вокруг расплывается. Взгляд скользит по фигуре спасителя, в котором Кристина не без труда различает Эрика. Она пытается сосредоточиться на нем, на его силуэте, но в сознании царит неразбериха, которая с каждой секундой становится все больше и больше… Внутри бушует хаос — страх, недоумение и непередаваемое ощущение близости к смерти. Она хочет закричать, но вместо этого из уст вырывается лишь жалкий всхлип. — Дыши! — вновь повторяет он, и теперь его голос звучит более настойчиво. Он прижимает ее к себе, а затем вдруг наклоняется ближе. Кристина чувствует его дыхание на своем лице — горячее и тревожное, когда он вдруг снимает маску.       Кристине кажется, что она окончательно сходит с ума, ведь как иначе объяснить то, что она видит в предсмертной агонии? Его лицо… оно одновременно ужасает и завораживает. Бледное, с глубокими тенями под глазами и неестественно острыми чертами, с жалким костным отростком на месте носа оно напоминает Кристине саму смерть, которая, ей казалось, отказалась принять ее в свои объятия лишь парой минут ранее. Однако она знает. Знает, что это не смерть, а Эрик, ее Эрик, как бы ужасен он не был в своем истинном обличии, и эта мысль — единственное, за что она еще способна держаться остатками угасающего сознания.       Он наклоняется еще ближе, и она чувствует его руки на своей груди. Он начинает делать искусственное дыхание, его губы касаются ее губ, и в этот момент Кристина понимает, что больше не может держаться на плаву. Все вокруг становится расплывчатым и неясным. Она чувствует, как силы покидают ее, как мир вокруг погружается в темноту, и окончательно обмякает, сдаваясь этому манящему своим спокойствием мраку.