Красный ворон. Черный крест

***

"Уже давно опустошает страну Красная смерть. Все за грехи наши. Покайтесь и обретите…" Выцветший плакат, криво наклеенный на стену дома, хлопал растрепанными крыльями на ветру. Поверх этих слов кто-то жирно и размашисто написал: "Красную смерть не остановить. Пришло время жатвы". Минсок осмотрелся вокруг. Наступающие сумерки слизывали со стен сложную вязь из забористой ругани на разных языках и кроваво-красных кос – символов зачумленных домов. Мор – единственное, что объединяло жителей города. Шоуэр был огромен. Отец говорил, что в прежние времена на подземке добраться из одного конца города в другой занимало больше пяти часов. Теперь, когда метро было полузатоплено, а кварталы поделены по сферам влияния и заполнены обломками разрушенных зданий, костями и мусором, чтобы дойти пешком, потребовалось бы около недели. Сейчас город представлял собой семь секторов. Синий, красный, зеленый, оранжевый, белый и фиолетовый. Когда-то многообразие культур жило, разобщенное пустынями, горами и океанами. Теперь в рожденном катастрофой мире непохожих внешне и внутренне людей могли разделять всего лишь несколько километров. Минсок брел по Красному кварталу, не обращая внимания на редких прохожих. Горечь переполняла его до края – вот-вот прольется. Жутко чесалось лицо – противные капли пота стекали по щекам под прорезиненной маской. Он сдернул ее, выдыхая застоявшийся воздух из легких. Зеленовато-желтое гнойное небо выплевывало слизь дождя. Плечи оттягивал рюкзак с инструментами, а бедро успокаивала тяжесть "Беретты", которую он стал носить в последние рейды – крест уже не защищал. Во всех районах уже четыре месяца бушевала эпидемия. Судя по тому, какими темпами она распространялась, жители протянут максимум полгода. Странно, что он еще не заразился, когда столько людей умерло. Эта живучесть удивляла и злила одновременно. Он ухмыльнулся горько и ядовито. Вздохнул, смахивая налипшие волосы со лба. Сегодня был еще один тяжелый день, разделенный отрезками сигаретных затяжек. Каждое утро его ждал выход в город. Даже сквозь маску Мин чувствовал запах гниющей плоти. Он уже привык к тому, что утреннюю тишину нарушал мерный стук деревянных колес тележек собирателей трупов. Самодельные маски не могли защитить от инфекции, но эти люди были готовы выполнять самую грязную работу за пачку сигарет или бутылку дешевого пойла. Они выходили на обход с остекленевшими глазами – постоянно держали под языком травы с наркотическим эффектом, снижающие боль и притупляющие чувства. Большинство их них умрут в течение месяца, не дождавшись вознаграждения. И на их место придут другие – такие же угрюмые и обреченные. Недовольные и сонные патрули, отправленные на помощь таким как Мин, с каждым днем все более неохотно исполняли приказ, а в последнее время и вовсе вели себя агрессивно. Вера в "солдат армии" таяла с каждым днем. В последний раз Мин хладнокровно выдержал насмешливый взгляд патрульного и пистолет, нацеленный между глаз. Солдат осклабился и захохотал: – Прям прицельная сетка, а не лоб! Дуло прыгало в такт смеху, упираясь тяжестью в пепельный крест на лбу. Холодная сталь была убедительней воззваний о чести и долге, и Мин покорно стоял и ждал, пока солдату не надоест играть в дарующего жизнь или небытие, а потом потащился вглубь улиц, чтобы помочь уцепиться за остатки жизни соскальзывающим в красный лимб жаркой и болезненной смерти людям. Многие из них уже и не напоминали людей – сплошной комок нервов и язв. Минсок работал сосредоточенно, стараясь не впускать в уши крики зараженных – прижигал гнойники наживо, вырезал сгнившую плоть, бинтовал и зашивал, брал образцы тканей. К концу дня он валился с ног от усталости и омерзения. До красноты тер кожу, пытаясь вымыть заразу и воспоминания. Но запах извести и гари упрямо напоминали о реальности. А потом плелся в общую столовую, где собирались все, кому удалось вернуться назад. Усталые, изможденные люди терли черные кресты на лбах, морщились, говорили угасающими голосами. Жалкая попытка обозначить масштабы эпидемии. Слишком быстро росли цифры. В первые недели это были десятки, теперь же сотни. Усугублялось все неясными слухами, что не все зараженные умирают, а становятся странными тварями, обезумевшими от боли. Минсок знал, что обязан продолжать свою работу, но уверенность медленно покидала его. Мысли в голове бились всполошенными птицами: "Если я умру последним? Если мне придется наблюдать за болезненной и уродливой смертью всех близких? Скольких еще придется опустить в яму с известью?" Хотелось сбежать, забыть обо всех, попросить прибежища в другом городе, и отчаянно надеяться, что смерть обойдет его стороной. Но из Шоуэра не выпускали никого. Это было общее решение совета семей, которые управляли районами, и армии. В полностью вымерший Белый район решили сгонять всех зараженных, основав там карантинную зону. Место, которое когда-то служило поддержанию и спасению жизни, стало последним пристанищем перед смертью. Район отграничивал широкий ров, наполненный водой – по молчаливому соглашению собиратели тел свозили туда всех умерших. Некоторые зараженные, зная, что их ожидает, решались на отчаянный шаг, считая, что уйти в неизвестность лучше, чем быть пойманным патрулем и закончить жизнь за вонючим рвом в окружении гниющих заживо, и сбегали в Черный район. Многих ловили и отстреливали. Город полыхал кострами – горели дома, горели тела, на жаровнях постоянно жгли можжевельник и пахучие травы. Но трупов становилось все больше. Собиратели тел не справлялись с работой, выходя на работу и ночью. Город был на карантине уже четыре месяца... Поэтому все, что ему оставалось – считать дни до мига, когда кровавая слеза скатится по щеке. Все, что ему оставалось – выполнять свою работу и ждать конца, отсчитывая дни и ночи сигаретными трупами. Он шел и шел, и ему казалось, что за спиной сгущались тени, что в переулках между домами прячутся нечеткие фигуры. Он вздрогнул, и ускорил шаг. Собиратель трупов выводил красную косу на двери еще одного дома. Минсок добрался до здания армии Милосердия. Высокое и старое, оно давило своей угрюмой мощью. Почерневший от пожаров кирпич растрескался, кое-где обвалились пристройки, но цитадель еще упрямо держала оборону. Со старой проржавевшей двери на него смотрел юноша, одетый в неброскую защитного цвета одежду. На его груди перекрещивались две ленты патронов, в руках угрожающе лежали пистолеты, но синие глаза были ласковы, а улыбка приветлива. Этот рисунок был грубым, довольно схематичным, но впечатляющим. Символ нового мира – добро с оружием в руках. Он был нарисован яркими красками из старых баллончиков и перечеркнут свежей жирной линией. Над головой юноши парил красный ворон, угрожающе раскрывший клюв. Чуть поодаль размашисто и вызывающе: "RED FUBAR". Горькая ирония была в этих двух словах. Написать на дверях армии Милосердия старую армейскую аббревиатуру - "Fucked Up Beyond All Recognition". "Красный пиздец". Горький укор солдатам, которые не могут спасти даже себя. Лукавый намек: все вы проебались, сдохли от красной заразы, застегнуты в черные мешки. Незнакомый задел за живое. До начала мора в здании армии было около семисот человек. Теперь их осталось меньше ста. Большинство встретили смерть на боевом посту, в районах, где пытались унять распространяющуюся как пожар инфекцию. Дверь чуть заскрипела под нажимом, и Мин прошел внутрь. Лицо юноши медленно исчезало – сначала легкая улыбка, затем внимательный взгляд синих глаз. Напоследок он увидел кусочек красного воронова крыла. Большинство помещений были закрыты. На втором этаже были жилые комнаты и общая столовая, а все лаборатории и небольшой госпиталь для удобства перенесли на первый этаж в дальнее крыло. Резануло остро по глазам скудное освещение, в ноздри забился запах лекарств и затхлого воздуха. Минсок поежился. На него снова накатил страх. Внутри пускала корни гаденькая уверенность, что он уже заражен. Ведь человеческое тело уязвимо. Оно слишком быстро истекает кровью, начинает гнить и раздуваться от самых простых вещей. Как говорил отец, времени нет, чтобы изучить механизм заражения, времени нет, чтобы найти вакцину. Город обречен. Дурной конец – сочащийся гноем и кровью – ожидает всех.

***

Четырьмя месяцами ранее Город лежал перед ним – первым творением нового мира. Он был его кровью – маслянисто-черной, густой. Он был его глазами – темными, как воды залива. Он был его сердцем – изуродованным и тревожным. Замер, вслушиваясь, как в унисон с его собственным часто бьются маленькие крысиные сердечки, испуганно стучат алые, мясистые людские сердца, остывающие и сереющие замирают угасающим пунктиром. Каин всегда знал, когда появиться. Но в этот раз чуть не опоздал. Ветер гнал вялую листву по тротуарам. На боку, скорчившись, будто в материнской утробе, валялся мусор. На подернутом кружевом плевков асфальте валялся человек. Он не шевелился, и его можно было принять за мертвеца, но было знание, что это не так. Каин слышал, как натужно и хрипло вырывался воздух изо рта, как поднимались и опадали худые бока, как медленно текла по венам протухающая кровь, как вытекала она из глаз, застывая нелепыми мазками. Видел, как элегантно опоясывали шею чернильные пятна, будто драгоценное ожерелье. Человек не шевелился, слабо дернулись пальцы – то ли от осознания чужого рядом, то ли от агонии. Разум угасал, как сизые угли костра, и пришло со-чувствие. Он немного постоял в стороне. Человек застонал и неловко перевалился на спину, распластавшись на грязном тротуаре. Пальцы царапнули камень в попытке отползти в сторону. Каин понял, что его увидели. Сделал шаг навстречу, скрыв голову под темным капюшоном, а человек неимоверным усилием сел, упираясь спиной в старую кладку стены. Попытался отползти, но сил не хватило, он захрипел, закрыв руками голову: – У меня нет ничего ценного. Он смотрел на человека с интересом, искоса. Смешно. Даже на краю смерти человек переживал, что его ограбят. Кем нужно быть, чтобы обворовать умирающего? Не эта ли неуемная страсть к вещам сгубила их род и породила его? – Ты умираешь, – заметил Каин. Человек засмеялся – смех клекотал в горле, смешиваясь с кровью и мокротой. Каин всматривался в его лицо – уже не мальчик, но и не зрелый мужчина. Он плохо разбирался в человеческих лицах, но знал все лики смерти. Каин присел на корточки. – А знаешь, что причина твоей смерти? – он вкрадчиво спросил, будто поглаживая словами. Парень – так, скорее всего, стоило его называть – судорожно дернулся, скривился и пожал плечами, гулко закашлялся. По подбородку потекла кровь – он вытер ее рукавом. – Это имеет значение? Я не разбираюсь в этом. Лицо его было осунувшимся. Под разводами пыли и грязи кожа была белой, как молоко, и кровавой маской выглядела запекшаяся вокруг губ и в уголках глаз кровь. Казалось, что печальный Пьеро играет свою последнюю роль на сцене. – Тебе все равно? – спросил Каин участливо. – Это ведь так важно, знать от чего умираешь. Полумертвец облизал губы и зло посмотрел поверх головы Каина. Создавалось впечатление, что он не осмеливался взглянуть в его глаза, но и зажмуриться не хотел. Ощущалось, что еще несколько хриплых выдохов – и жизнь человек растает. – Ты умираешь от Красной смерти, – мягко проговорил Каин, не убирая руку. Каин вытянул пальцы, пытаясь прикрыть веки по человечьему обряду, но тот перехватил его за запястье. Человек засмеялся. Смех перетек в надсадный и гулкий кашель. Он вытер кровь с лица, размазывая ее гуще – погребальный грим. – Иди куда шел. Я тут занят важным делом, не видишь? В словах сквозила злая ирония – он смутно чувствовал ее. Каин мог бы уйти и вернуться позже, но в крови бурлило любопытство – хотелось поймать миг, когда заканчивается жизнь. Парень впадал в забытье, сползая по стене, заваливаясь набок, нелепо подгибая острые колени, бормотал из последних сил. В голосе звучала затаенная надежда. – Ты солдат армии? Вылечи меня… – Хочешь умереть? – Я? – растерянно переспросил парень, соскальзывая в агонию, и забился в последней судороге. Каин схватил его за плечо, притягивая к себе, ощущая, как затихают удары человечьего сердца. И вместе с этими ударами в унисон забилось, а потом затихло все его существо. Но миг они стали единым целым – умирающий в подворотне, Каин и все живые твари этого города. Пришло наслаждение этим чувством, оно питало его, дарило умиротворение и покой. Каин уловил последний проблеск сознания умирающего, впитал в себя знание, что чувствуют люди перед смертью: животный страх и дикую обиду, что все будут жить, а тебя сейчас не станет. – Буду считать, что ты ответил "да", – прошептал Каин, орошая губы человека своей кровью. Он взвалил человека себе на плечи, и растворился в темноте квартала.

***

Четыре месяца спустя Лухан устало растянулся на кровати, зевнул. Суставы болели от постоянной нагрузки. В комнате стоял запах лекарств, проникающий с первого этажа. Светловолосый, кажущийся хрупким на вид, с темными живыми глазами парень выглядел совсем худо. Редкая щетина пробивалась на щеках и подбородке островками, глаза покраснели. Под скулой наливался синяк, он держался за бок и морщился. Его вместе со сводным братом подобрал отец вскоре после того, как забрал Мина. Хань, в отличие от Лэя – совсем тихого и скромного, взирающего на мир удивленным взглядом, был острым на язык, язвительным и бесшабашным. – Чертов город, – пробурчал он. – Гори все огнем. В дверь постучали резко. Хань уже знал, кто это, и промычал утвердительно: – Входи, Мин. Мин тоже был изможденным и сосредоточенным. С порога он спрашивает: – Кто сегодня? Лухан уже потерял счет дням, потерял счет телам. – Сухо. Такие ставшие рутинными переклички мертвых длятся уже несколько месяцев, но по ощущениям Лухана – целая вечность. Минсок спрашивает – Лухан отвечает. – Кто сегодня? – Мэй. Каждую неделю… Минсок спрашивает – Лухан отвечает. Но тяжелые мысли заменяют тяжелые тела. Они лично отвозят их ко рву. Ханю кажется, что они работают на бесконечной конвейерной ленте, сортируя мясные туши. Только у туш есть имена: Сухо, Юна, Рэми, Мина, Эл, Мэй. Воцарилось молчание. Мин попытался перевести разговор в другое русло. – Что с тобой? Почему ты весь в синяках? Лухан настороженно посмотрел исподлобья. Минсок мягко улыбнулся, и Лухан не смог не улыбнуться в ответ – мелкие морщинки лучиками разбежались вокруг глаз. Но взгляд все равно оставался тревожным и серьезным. Он уклончиво ответил: – Нарвался на кое-кого. Мин растерянно взглянул на свои руки, красные от антисептика: – Отец был бы недоволен твоей беспечностью. Он запоздало понял, что коснулся болезненной темы. Лухан помрачнел. Минсок чертыхнулся про себя – ничего лучшего, чем говорить об умершем отце, когда и так на душе тошно, он не придумал. Но что-то царапало болезненно, что-то в поведении Ханя было неправильным. Мин рассеянно вертел склянки и мелкие вещицы в руках, машинально расставлял их по размеру на столе, перекладывал осторожно бумаги, потом повернулся к Ханю: – Знаешь, я ведь тебе не чужой. Но ты молчишь, прячешься за ужасающей наглостью во взгляде. Я знаю все шрамы на твоем теле, но что творится в твоей голове? Ты не расскажешь мне? Может, другого случая не будет? – Да, ты прав, другого случая может и не быть, – зло бросил Хань. Он скинул куртку и резко поднял старую футболку – она вся в мелких прорехах и пятнах, а под ней уже подсохшая кровь по серым, многократно кипятившимся бинтам. Лицо Мина побледнело: – Что это, черт возьми? И Лухан, обычно отшучивающийся от всего, неожиданно для себя начал говорить. Долго и взахлеб, понимая, как чудовищно долго он лишал себя возможности выговориться. Говорил о нападении странного существа, пропоровшего ему бок острым когтем, о том, как лежал в темноте совсем один, о всплывшем перед глазами лице матери, которое с годами выцвело и размылось в воспоминаниях, о голоде и страхе, о приюте с его казенными, расставленными в невыразимо скучные ряды кроватями с синими колючими покрывалами, о запахе смерти и лизола, о жажде подстроится под этот неправильный, кривой мир, а позже – о вкусе этой звериной свободы делать то, что хочется тебе, без оглядки на мораль и приличия. О терпких губах Минсока. О странном существе в маске, отогнавшем тварь. Мин слушал, не перебивая. Только закусывал иногда нижнюю губу, хмурил брови, но молчал. Хань умолк, ощутив внезапно подкатившую к горлу тоску и смутную тревогу. – Кто это был, как ты думаешь? – спросил Мин. – Ты видел его? Лухан неохотно ответил: – Видел, но мало что могу сказать, – он неосознанно обнял себя руками, будто защищаясь от воспоминаний. – Я слышал о Красном вороне, покровителе чумных. Но если бы это был он, зачем спас меня? Я уверен в одном: то, что я видел – не человек. Осознание беспомощности нарастало. Мин неловко копошился в чужом столе, шипел об антисептике, об угрозе заражения, раскидывал вату и кетгут, лил в стаканы алкоголь. Игла входила в тело, сшивая кровавую рану. Лухан молчал, сжав зубы, а потом выдохнул: – Больно. Этот всхлип окончательно выбил Мина из колеи. Он глубоко уколол палец, продолжая шить, не замечая, как его кровь смешивается с кровью Ханя, выписывал аккуратные стежки, но руки предательски дрожали. Он запретил себе думать о возможных последствиях, потому что тогда хрупкое равновесие пойдет к чертям. А это слишком страшно. Ему непонятно, отчего Лухан так внезапно выдыхает столь несвойственное ему слово. Лу кривится, стискивая зубы, зажмуривает глаза. Неясно, чего в нем больше – боли или страха. Минсок осторожно проводит пальцами по плотно сомкнутым векам, по сжатым в плотную белую линию губам. Лухан обмякает, черты лица разглаживаются под прикосновениями.

***

– Входи, Мин. Дверь наверху хлопает, а Лэй остается внизу, стоя растерянно, сжимая с досадой кулаки. Ногти до крови впиваются в плоть, но Лэй не чувствует этого. Ему не больно. Его тревожит, что больно Лухану. Его злит, что Лухану больно из-за Минсока. Хань почти не спит, ест мало. У него стерты в кровь ноги от долгой ходьбы и множество шрамов и все не заживающих порезов. Они кровоточат, и сердце Лэя тоже истекает кровью. Никто не знает об этом. Только Лэй. А сегодня Лу пришел под утро будто пьяный. Его качало из стороны в сторону, Он сел на стул, прижимая кусок тряпки к боку, продолжал смотреть в пустоту. Внутри Ханя был пустой дом. А, может, хуже – населенный призраками. Лэй принес ему антисептик и бинты. В ответ он сказал: – Спасибо, Мин. Лэй заботится о Лухане, но тот только с рассеянной улыбкой благодарит своего сводного брата. Все портит Минсок. Каждый вечер он приходит, оставляя грязные следы на полу, грязные следы в душе Лэя. А после его ухода Хань мрачнеет. Под глазами – синие тени. Он должен решиться. Прийти и сказать, что так нельзя. Нельзя мучить Ханя. Он решительно пошел к двери… Сначала хотел постучать, но дверь не заперта. Лэй тихо приоткрывает ее – он имеет право знать. Об эпидемии, о делах в городе, о потерях среди армии. Он тоже – часть армии. Пусть и не отмечен крестом. Лэй прислушивается, но из комнаты доносятся только невнятные шорохи. Заглядывает, прячась за шкафом, заступающим кровать, и сначала не видит ничего, кроме одежды, что летит на пол. Хань падает на узкую кушетку, а Лэй думает, что он может замерзнуть ночью. А потом Мин нависает сверху, и Лэй понимает, что Хань этой ночью спать не будет вовсе. Это невозможно, когда тело зияет разверстыми ранами, когда его переворачивают и лижут повсюду – внутри и снаружи. Лэй не видит ничего, кроме рук, которые оставляют тяжелые, красноватые следы на бледной узкой спине, исполосованной шрамами. А затем из игры теней и света выныривает рыжая голова. Он слышит частые вздохи, наблюдает, как сплетаются языки, переплетаются тела. Ему горько оттого, что Мин приходит к Ханю за поцелуями, а тот так дарит себя всего без остатка. Лэй зачарованно смотрит, как соединятся губы, как плоть ударяется о плоть. Лухан больше не выглядит бледным. Кажется, что Мин закрыл все раны. На лице Ханя узкий красный след. Лэй спохватывается, что длинная узкая рана на боку еще не закрыта. Та, которую должен зашить он, чтобы осталась в нем самом боль, разделенная на двоих. Но рука Минсока скользит вверх, открывая яркий и ровный шов. Закрытая рана. Еще одна, которую запечатал своими руками, своими губами Мин. Лэй тихо прикрывает дверь. Он раздавлен увиденным. Мин обокрал его, забрав даже ту малость, которая у него была – заботу о теле брата.

***

Утро серело за окном. Лэй по привычке вошел к Ханю в комнату. Мина уже не было, а Лу спал, раскинув руки и ноги, и губы его были сухими от поцелуев. Лэй подобрал вещи с пола, аккуратно складывая на стуле. Потом так же бесшумно вышел из здания, и направился в сторону дворцового моста. Лэю тяжело давался каждый шаг. Казалось, что на ногах свинцовые гири – так давило будущее предательство. Его тянуло ринуться обратно, но жгучий гнев и обида мешали дышать. Он остановился на расстоянии, и постарался не делать резких движений – пропуска у него, конечно же, не было. Шаркнула задвижка на окошке – из темного провала сначала показался черный ствол винтовки, а потом и уродливая голова одного из охранников. Он улыбнулся, но не было ни капли приветливости в этой широком оскале гниловатых зубов. – Кто такой? Что тебе нужно? Лэй стоял, пока охранник не вышел ему навстречу и не поманил к себе пальцем. Он шел, пока в грудь недвусмысленно не уткнулось дуло. – Я хочу встретиться с принцем. Я знаю, кто может помочь с записями Отца Милосердия. Минсок, его сын, знает. – А-а-а, вот оно что, – протянул тот насмешливо, и почудилось в голосе презрение. – Пришел поделиться информацией. Ну, подожди. Он пошел по мосту к высокому зданию на острове. Когда-то тут был огромный торговый центр, спа-салоны, дорогие рестораны и множество забегаловок, но лучше всех сохранился только отель. Он был огромен и построен в вычурном неоготическом стиле. Зубчатые башенки и высокие шпили, массивные стены и узкие коридоры, пластик и кирпич, неон и медные канделябры – все смешалось в безвкусной каше. Перед дворцом раскинулась большая площадь, окруженная деревьями. Из вышки перед мостом вышли еще двое – такие же покрытые копотью и грязью, лысые и устрашающие. Лэй внутренне напрягся, ладони вспотели. Он ожидал, что его начнут обыскивать или спросят какие-то документы, может, просто застрелят, но люди молчали, и он чувствовал повисшую в воздухе неприязнь, смешанную с любопытством. Наконец первый охранник вернулся. Он схватил Лэя за плечо, отрывисто приказав: – Идем.

***

Три с половиной месяца назад На улице стояла странная погода. Казалось, природа тоже больна, и отхаркивает мокроту дождя на улицы города. Веко неба было болезненным, желто-зеленым, глазное яблоко солнца красным жаром изредка освещало сырые улицы, хотя уже было начало зимы. Чума не ушла из его тела. Он трясся в лихорадке, истекал кровью. Отравленная кровь текла по венам, текла из глаз, смешиваясь со слезами. Он задыхался посреди пустынного и темного старого города. Тут обитали разве что крысы и обезумевшие от чумы подобия людей, которые избежали милосердной пули в голову. Живые отгородились от Черного района стенами из старых бетонных блоков – кто знает, скольких жизней стоила эта бессмысленная работа. Живые ходили там, где высились здания бывших торговых центров и отелей – сейчас уже почти никто не помнил, зачем их нужно было строить такими огромными. Осознание того, что он мертв и жив одновременно, терзало его со страшной силой. Он пытался покончить с собой, сбросившись с крыши одиноко торчащего зуба здания, где и лежал в бреду и жару – но вместо успокоительной темноты смерти получил раздробленные кости и улыбку Каина. Человек пытался еще несколько раз. Каин каждый раз терпеливо шел за ним, равнодушно наблюдая, как срастаются кости и плоть, а затем сухо замечал, что это однообразие ему порядком надоело. – Может, утопишься хоть раз? – спрашивал он, а затем добавлял подслушанное и заученное. – Мне жаль... Так правильно? Мне жаль, но ты не умрешь. В последний раз Каин втащил его на полузатопленные ступени у входа в дом, гладил по голове, захлебывающегося кровью, истерзанного болезнью, изуродованного падением, и зашептал успокаивающе: – Смирись. Тебе оказана большая честь – быть Красным вороном. Вестником нового мира. Человек извивался ужом, пытаясь выбраться из стальной клетки объятий, кричал, срывая горло – порванные связки дребезжали. – Почему? Почему я? – хрипел он. Глаза Каина были подернуты болезненной дымкой – отголоском страданий. – Я тоже очень давно задавал себе этот вопрос. И ответа на него быть не может. Человек понял, что Каин тоже не может найти покоя. Но злоба поднималась под горло. – Ты не даешь мне умереть, но даже не знаешь моего имени. – Разве? Но и ты не знаешь моего, До Кёнсу. – И кто ты? – удивление от того, что он знал имя До, быстро прошло, сменившись обреченным интересом жертвы узнать, кто ее мучитель. Каин задумался на мгновение. – Никто. Нихиль. Зеро. Каин. У меня много имен. Кёнсу зацепился за знакомое имя из старых воняющих плесенью книг. Каин. – Братоубийца? Каин ухмыльнулся кривовато, но эта усмешка не исказила его черт. Он не выглядел отталкивающе. Смуглое лицо, темные волосы, широкие плечи. Если бы не абсолютно черные глаза и привычка возникать из ниоткуда, он бы вполне сошел за человека. – Вы, люди, всегда перевираете изначальное. Перворожденный, родоначальник рода божьего, но не людского. Сын тысячесолнечных вспышек. Точка отсчета хаоса и порядка. – Мне это ничего не говорит, – проговорил Кёнсу. Он почувствовал, что безмерно устал. Ноги его не слушались, губы говорили чужие слова. Он сел на пол. – А что думаешь ты? Кёнсу всмотрелся в непроницаемо-черные глаза Каина. – Я не думал о тебе никогда, – простодушно сказал он. – Я тебя увидел первый раз в переулке. Он прикрыл глаза – горло болело, а когда разлепил веки – Каин исчез. Кёнсу зло крикнул в пустоту: – Я не могу понять, зачем тебе я? Говорит с Каином было как говорить с египетским сфинксом. Так же неверно и туманно, так же опасно и непредсказуемо. Так же неотвратимо и фатально. Он не раскрывал свои замыслы, ни словом не обмолвился о конечной цели. Не давал всей картины, подбрасывая маленькие кусочки головоломки. Голос в голове молчал, и До накрыла бетонная плита тишины. По воде пошли круги, а затем, окутанный зеленоватой водой, возник полупрозрачный силуэт Каина. От него пахло морем и солью, и чем-то запредельным, чему нет описания в скудном языке людей. – Неужели ты не понял? Не чувствуешь их? – со смесью сожаления и удивления спросил Каин. – Кого не чувствую? Ему было дурно – жар снова подступал, окутывая все тело. Мысли текли вяло, будто сквозь вату. – Не ощущаешь их, – уже убежденно сказал Каин, – кровь от крови. – Какую кровь? – неуверенно спросил Су. Каин тяжело посмотрел, и ноги Су подкосились. Каин только с виду походил на человека. В нем таилась невиданная мощь, цунами силы, которая могла снести все на своем пути. И как щепку бросить До в водоворот боли. – Под этим небом живут восемь миллионов сто двадцать тысяч восемьсот двенадцать. И из них восемь миллионов сто двадцать тысяч обреченных людей. Его улыбка стала теплой, почти человеческой. – Вы сами виноваты в том, что вымираете. Но мы обязаны людям нашим появлением. Поэтому некоторым мы предлагаем дар. Свою кровь. С каждым словом Кёнсу охватывал все больший страх. Он начинал понимать. На миг ему почудилось, что он слышит многотысячный хор голосов в своей голове – наделенных даром и, что еще страшней, тех, кто наделил. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга – судорожно вцепившийся в каменные склизкие ступени человек и зависший над мертвой водой моря не-человек. Кёнсу снова зашелся в кашле, выплюнув сгусток слизи на камень. Он спустился к воде, зачерпывая ее зеленую муть пригоршнями, умывая осунувшееся лицо. Он вслушивался в мерный ток крови по венам, в стук сердца. Его кожа была теплой. Его сознание бунтовало против такого противоречия. Он был мертв, но его сердце билось. Ему хотелось еще раз услышать от Каина, жив ли он. Но Су подумал, что это слишком глупый и очевидный вопрос. Вместо того он спросил: – Я заразен? Каин расхохотался почти по-человечески: – Несомненно. Ты и есть зараза. Ты злишься и испуган, но это хорошие чувства. Кёнсу, все начнется отсюда. Со смерти этого города. Ибо то, что сеешь, не оживёт, если оно не умрёт. – Но это нечестно, впутывать меня в эти игры. Каин усмехнулся. – Я не понимаю этих категорий. Они принадлежат вам, людям. – Как ты выкрутился, – уже беззлобно заметил Су, и Каин снова улыбнулся немного беспомощно. – Я мертв, – подумал Су, уже полностью убеждаясь в этом. – Я умер.

***

Мин каждый раз представлял, что будет, если он на самом деле проснется зараженным. Он до одурения боялся заглянуть утром в зеркало, и увидеть воспаленные глаза и напухшие лимфоузлы, ощутить, как тело разъедает инфекция. Над ним черной тучей нависала тотальная беспомощность Он боялся боли, боялся безысходности, боялся смерти, боялся безумия. Ему казалось, что он сдастся раньше времени, попросив Лухана вколоть ему какой-то отравы. А теперь он наблюдает, как Лухан закашливается так крепко, что слезы текут по щекам, окрашивая их в пунцовый. Некоторое время Мин смотрит зачарованно, как темно-розовая, прозрачная капля прячется за воротом грязной рубашки. Плечи Лухана сгорблены. Он глухо говорит сквозь пальцы, зажимая рот: – Я до последнего надеялся, что это было одичавшее животное. Но теперь уже нет сомнений, что мне не повезло. Зато теперь мы знаем, что чумные псы – не выдумка. Он криво улыбается. Мин молчит. От чувства чудовищной несправедливости слова застревают в горле. Хочется подойти, трясти его за плечи, орать бессмысленные слова проклятий вперемешку с извинениями. Но Мин молчит.

***

Минсок курит у себя, глядя на город сквозь заколоченное окно. Дым поднимается желтыми клубами к потолку, окутывает его, пропитывая резким запахом одежду и волосы. Он не спал всю ночь. Он не спал все эти шесть долбаных ночей. Пора идти в лазарет. Ноги не слушаются его – затекли от долгого неподвижного сидения, но быть тут, в четырех пустых стенах, невмоготу. Хотя еще невыносимей идти туда, зная, что предстоит делать. Внутри режет по глазам полутьма. В нос ввинчиваются запахи крови, немытых тел и гнили, которые не перебивает приторный душок трав. Минсок натягивает маску, обматывается полиэтиленом – его после конца всего в городе навалом. Высокие перчатки с широкими раструбами. Он чувствует себя громоздким и неповоротливым насекомым. Горько усмехается. Ничто не защитит от Красной смерти. Все эти нелепые предосторожности. Ему кивает такая же грузная и неповоротливая фигура. Минсок вглядывается пристальней – Лэй. Даже сквозь тяжелый костюм проступает его робкая неловкость. Он глухо говорит, поводя клювом маски: – Уже скоро. Он ждет в третьей комнате слева. Лэю не нужно объяснять Мину, кто его ждет. Все и так ясно: Минсок забирает все. Последнее. Даже последнюю просьбу. Лухан лежит в кажущейся огромной для него кровати – совсем исхудавший, бледный. Простынь натянута до подбородка и покрыта красными пятнами – он слишком слаб, чтобы сплевывать кровь, и она стекает на серую ткань. Через окно пробивается болезненный зеленоватый свет. Из-под простыни виднеется рука – в чернильных пятнах. Минсок знает, что черная россыпь охватывает худую спину и светлую кожу груди, поднимаясь к шее. Лу вяло улыбается, дергая углом рта – на большее не хватает сил. Минсок садится рядом, всматриваясь в его лицо – такое печальное, обреченное. Он смотрит и смотрит, не в силах отвести взгляд, пытаясь запомнить каждую мелочь – вздернутый нос, тонкий шрам под губой, родинку над правой бровью, въевшуюся в кожу широкого лба угольную крестовину. Слезы подкатывают к горлу. Он резко срывает перчатки и маску. Они летят на пол, глухо шлепаясь на пыльный пол. – К черту, – громко говорит Мин. Лухан хрипит, пораженный безумной смелостью, булькает: – На… надень сейчас же. Порывается встать, но Мин останавливает его, сжимая холодную ладонь. Лухан говорит совсем тихо, прерываясь на долгие паузы, но все же не вырывает руки, только смотрит сумасшедшими глазами в боязни, что Мин уйдет в страхе, что останется с зачумленным так надолго. – Все быстрей и хуже, чем я думал, – сипит он. – Помоги мне уйти. Минсок знал, что Лухан его попросит об этом, но все равно слова режут слух. Он просит помочь ему умереть, возлагая на плечи Мина слишком тяжелую ношу. Но так будет правильно. Так будет лучше всего – говорит его рациональная часть – заставлять Ханя мучится слишком жестоко. Но сердце упрямо противится, ворочается внутри раскаленной чушкой, вопит "это чудовищно". Но в кармане лежат несколько белых таблеток. Снотворное и яд. Запасы, прибереженные на крайний случай. Лухан смотрит умоляюще, шепчет: – Пожалуйста… И рука сама тянется к белым кружочкам. Он тяжело поднимается, нашаривая на тумбочке стакан, кидает туда пригоршню, толчет ложкой, плещет тепловатую воду, методично размешивая. Ему тяжело дышать, а грудь сдавливает тисками. Совсем скоро тот, с кем он курил, целовался и делился самым сокровенным, станем ничем. Мин больше никогда не услышит его резковатый голос и странный смех. Не сможет взглянуть в глаза – теплые, цвета меда из горечавки. Не ощутит вкус губ. И Мин вынужден протянуть ему смертельную взвесь. Почему он не попросил Лэя? Лухан облегченно кивает, глядя на мутную жидкость. Мин запинается, не зная, что сказать. Все слова перемешались в голове, и он не может выудить из этого вороха ничего важного, хотя прокручивал этот момент в голове сотни раз. – Больно не будет. Я… ты уснешь… – Спасибо… еще одну порцию боли я бы не одолел… Он залпом выпил все, не поморщившись. Улыбнулся, пытаясь подбодрить Мина, хотя именно Лу умирал. – Ты правильно сделал… я бы сам… все равно, – он кашляет – брызги крови летят на простыню, на руки Мина, но тот не отрываясь смотрит на Ханя. – Не вини себя… и прости меня. Минсок гладит его по щеке, тянется за поцелуем. Ему все равно, что будет дальше. Но Хань плотно сжимает губы, отворачивая голову в сторону, цедит: – Не смей… И так много... Ты должен выжить. Ради меня. Минсок вышел из комнаты через два часа, когда был уверен, что Хань мертв. Тучи разошлись, и солнце косыми лучами вспарывало брюхо неба. Мин поднимает взгляд наверх – сегодня необычайный закат – медово-золотой, и воздух пахнет свежо. Это кажется чудом посреди обычно –мутных дней и слепого зрачка солнца в серых тучах. Золотом облеплены голые деревья. В воздухе рассыпана золотая пыль. Мин глубоко вдыхает. Кажется, что даже запах хлора и гари ушел ненадолго из города, сменившись запахом трав. Солнце вливается просто в окно комнаты, где лежал Хань. Мин закуривает сигарету. Вечно солнечный Хань растворился в золоте – так хочется думать Мину. Ему остается жить тут, в умирающем городе. Его размышления прерывает ощутимый толчок в спину. Минсок оборачивается. Сигарета падает на землю. Перед ним стоит мужчина в форме и странной маске. Он грубо, но без видимой злобы приставляет дуло автомата к его груди. – Не дергайся, тебе придется пойти со мной по приказу принца. Иначе я выпущу тебе всю кровь, а мне бы этого очень не хотелось. Ты – ценный подарок. Они медленно двинулись по улице под удивленные взгляды прохожих. Но тотчас опускались головы, равнодушие скользило на лицах, как только солдат смотрел на любопытного. На улицах горько пахло хлоркой и можжевельником.