Красный ворон. Черный крест

***

Обычно солнце в нижнем городе почти не показывалось. Раньше его скрывал плотный смог, густой дым от фабрик, едкий и черный дым пожаров от взрывов. А теперь тучи были настолько плотными, что горький ветер с моря, приправленный вкусом разлитой нефти, не разгонял их. Над Черным кварталом всегда стоял густой туман, его подтапливало море – некому было ремонтировать дамбы. Постепенно растения отвоевывали себе место, и когда-то высокие здания были наполовину затоплены, водоросли опутывали их зелеными объятьями, ракушки присасывались к шероховатым стенам, рачки и другие маленькие морские обитатели находили приют внутри. Каменная лестница его дома вела просто в море. Как спины доисторических тварей высились из воды остовы лодок, гнилые зубы стен. Тут царило серое уныние. Изредка в зеленой толще поблескивало стекло. Но сегодня был удивительный день. В прозрачном небе ярко светило солнце. Казалось, воздух дышал чистотой. Кёнсу хотелось выбежать вон из маленькой комнатушки вниз по ступеням, и броситься в море. Нет, он не хотел попробовать разнообразить набор способов своих самоубийств по совету Каина, а плавать до изнеможения. Он спустился к воде - было зябко, и Кёнсу все же не решился войти в прохладную зелень. Невдалеке До услышал всхлипывание, оглянулся, увидев сгорбленное существо в лохмотьях. Оно стояло в воде, протягивая руки к нему. Глазницы заросли кожей, и Кёнсу понял, что оно слепо. За спиной раздался голос: – Их называют чумными псами. Кёнсу вздрогнул и обернулся. Но за спиной никого не было. – Они обезумели от боли. Они заразны. Это – последняя стадия. Человек задрал голову к небу и завыл. В этом отчаянном крике была мука и мольба о скорой смерти. А затем он принюхался и обратил безглазое лицо к Кёнсу, качнулся вперед, но замер, будто наткнулся на невидимую преграду, и развернулся, бредя прочь по затхлой воде. На периферии сознания Кёнсу отпечаталось возбужденное любопытство Каина, будто он умилялся и восхищался этим созданием. Кёнсу затошнило, ему казалось, что в глазах Каина это он сам – безглазое и безумное творение, бредет по стоячей воде все дальше от людей. – Это твои дети, – стоял в ушах голос. – Я такое же чудовище, – подумал Су, и принял это. Мысль, что грызла его постоянно, вдруг стала несущественной. Кёнсу встал с холодных ступеней. Он облизал губы. Внутри все пересохло. Неимоверно хотелось пить. Поднялся в комнату по ржавой пожарной лестнице, глотнул ржавой воды, свернулся калачиком на кровати. Он спал тревожно. Видения были хаотичными и беспокойными. Каин пришел к нему спящему, пел ему песни. Он звучали протяжно, тяжело падали на сердце. В этих песнях не было ни слова о людях. В них звучала история сотворения детей Зеро. Он спал и видел город двадцатипятилетней давности, в котором царила кипучая жизнь. За считанные часы беспечность была сметена шквалом бомбардировки. Еще некоторое время работало радио и телевидение. По всем каналам шли бесконечные выпуски новостей. Заголовки газет пестрели громкими фамилиями и названиями стран. Час за часом прилизанные дикторы мусолили последствия того, что называли скромным словом "дипломатический инцидент". Люди оправлялись от потрясения, начинали расчищать улицы от завалов. Политики готовили ответный удар: явный – нотами протеста, и тайный – скрытый в недрах лабораторий и полигонов. Вскоре по всем городам, куда были нанесены удары, прокатилась эпидемия. Люди умирали внезапно, безо всякой надежды на спасение. Несколько часов – и несчастный просто истекал кровью, сочащейся сквозь поры. Стало очевидно, что массированная воздушная атака была просто прикрытием. Колесо войны закрутилось. Уже никому не было важно количество жертв. Страны обезумели в жажде мести и господства. Были применены не только ядерные бомбы, но и бактериологическое оружия, и даже хуже – оружие, изменяющее ДНК пораженных людей. Было ясно, что такое смертельное изобретение не могло появиться за пару месяцев, а готовилось задолго до первого налета. Постепенно голоса из радио превратились в неразборчивый гул, в бессмысленный фоновый шум. А затем совсем стихли. Буквально за несколько лет мир погиб. Он, как дряхлая кокотка, все еще рядился в яркие шелка неона, все еще курил дорогие сигары и пил вино, все еще носил бриллианты, украденные из разбитых витрин, сорил деньгами, которые уже ничего не стоили. Но за маской судорожного веселья проступал хищный оскал животного страха. Мосты рушились, электростанции и атомные станции выходили из строя – почти некому было поддерживать их работу, нефть вытекала в океан. Люди проиграли сами себе, неудачно бросив кости. Они ушли на много ходов назад, спрятавшись в городах – жалких руинах, оставшихся от былого величия, и занялись привычным для себя делом – грызней за место под солнцем, за кусок послаще и женщину погрудастей. Но за своей мышиной возней люди не заметили, что ядерные и вирусные деревья дали плоды. Горечь уходила из песен. Каин пел о своих братьях, разбросанных по миру – детях ядерных солнц и вирусных морей. Пел о новом мире, который возродится из пепла и крови. Пел о невыносимом одиночестве, пел о робких попытках наладить контакт. О боли, бесконечной боли, о брезгливости и ненависти. О смерти. О разочаровании. О робкой надежде, что все же найдется способ показать людям мир таким, каким его видят они. Кёнсу проснулся вечером, когда кровавый шар солнца уходил за кромку горизонта, медленно поглощаемый неспокойным морем. Он проснулся, все еще слыша глубокий голос. Вокруг сновали крысы, но его обходили стороной. Рядом сидел Каин. Он поднялся, пошатываясь, чуть не упал, вцепивший в край стола. Эта комната все еще хранила следы присутствия прошлого владельца – огарки свечей, немытая чашка, пыльное зеркало на стене, пузырьки вещи, небрежно сваленные на стуле. Он отчего-то знал, что случилось с владельцем. Он ощущал, как тот гнил заживо, как кричал и молил о скорой смерти. А потом он почуял острый и чуть сладковатый запах гашеной извести, и холодное покалывание – известь разъедала кожу, вгрызалась в полумертвую плоть. Добрел до зеркала, смахнув рукой пыль с гладкой поверхности. Смерть почти никак на нем не отразилась. Лишь скулы заострились, глаза впали, да губы потрескались. От его слов кожа на нижней губе лопнула, и струйка крови потекла по подбородку. Он вытер ее резко, спросил хмуро: – Почему ты мне сразу не сказал? Каин в этот раз был не таким, каким его запомнил Су в прошлый раз. Он был то ли выше, то ли старше. – А ты бы поверил? Тебе стоило самому понять и прочувствовать это. – У меня все еще течет кровь, – неожиданно заметил Кёнсу. – Отчего же? – с легкой улыбкой произнес Каин, – может, оттого, что ты жив? Так что будь осторожен. Вы – очень хрупкие существа, а я не всегда буду рядом. – Но я умер, – то ли уточнил, то ли констатировал Су. – Умер, – подтвердил Каин. Его голос стал вкрадчивым и ласковым. – Нет. Не так, не то, – До смущенно отвернулся. – Нельзя говорить, что ты жив и мертв одновременно. Так не бывает. Каин рассмеялся. Он подошел, нежно коснувшись его темных волос, перебирал пальцами пряди.

***

Минсок и солдат петляли по грязным улицам. Холод забирался под одежду холодными пальцами. Давило в спину дуло автомата. Мин лихорадочно соображал, куда они могли направляться. По его конвоиру нельзя было сказать точно, какому району он подчинялся. Он сосредоточился и постарался вспомнить. Отец учил Мина воспринимать все, что видишь, очередным осколком мозаики, который поможет сложить верное впечатление о людях, которых он встретит, и не нарваться на пулю или нож. Учил расспрашивать о деталях, которые кажутся на первый взгляд несущественными. Он готовил его к миссии стать связующим звеном между раздробленными и обозленными людьми. Минсок слушал и запоминал. Новое общество в Зеленом квартале формировалось на искаженных и в некотором роде наивных представлениях. Люди, живущие там, казались детьми, выросшими без присмотра. Это не представлялось столь фантастическим, если знать, что на момент катастрофы этот район считался крупнейшим по количеству школ и детсадов. Жители этого района так и не научились быть родителями. Дети, рожденные в его пределах, сразу же отправлялись в своеобразную школу – некий приют, где и жили до совершеннолетия, наступающего в двенадцать лет. Контакты с этим районом были малочисленными. Они впускали армию Милосердия, не отказывались от еды и одежды, но вели себя настороженно и закрыто. Их солдаты вообще почти не показывались на улицах города. На их разношерстной форме были зеленые нашивки в форме листка клевера. В Оранжевом районе жила многочисленная община эмигрантов. Преимущественно латинос и китайцев. Они пронесли сквозь дым горящих зданий свою любовь к ярким, вызывающим цветам, вычурным прическам. Казались любопытными и дерзкими подростками, и жестокостью отличались той же подростковой – размашистой, знающей деление только на черное и белое, никаких полутонов. Отец рассказывал, что их униформой были штаны, выкрашенные в синий, иногда попадались и настоящие джинсы. Дополнялось это цветастыми футболками и кожаными куртками. Все это казалось настоящим сокровищем. Искусственную кожу добывали из старых офисных диванов. Несмотря на то, что Оранжевый квартал был шумным и заносчивым, Мину они нравились. Он чувствовал в них свою родную кровь – его лисий прищур и широкие скулы не оставляли сомнений. Китайцы занимались торговлей, шили одежду, выращивали овощи и грибы. Латиноамериканцы в своем большинстве муштровали парней для охраны, делали мебель и занимались оружием. Синий район считался респектабельным. Там стояли здания, цена которых в мирные годы зашкаливала. Он наименее пострадал от взрывов и пожаров. Его населяли когда-то богатые люди, бизнесмены, которые и после трагедии предпочитали не оставлять прежних привычек. Жизнь там была сытая за счет того, что жители постоянно обменивали остатки роскоши на необходимые продукты. Патрули от Синего квартала отличались одинаковой формой. До катастрофы в ней ходили работники сети отелей. В Белом районе был огромный больничный комплекс, обслуживающий богачей. Там же располагалась и самый известный туристический район, в котором, в основном, жили иностранцы, ненадолго или надолго осевшие в стране. Они подчеркнуто говорили на английском и вели себя высокомерно, отгородившись от других с первых же дней хаоса. Немногим позже банды мародеров убили почти всех, растащив ценное. Немногие выжившие сбежали. Теперь район стал карантинной зоной и кладбищем. Фиолетовый квартал пользовался дурной славой. Там собирались сумасшедшие, изгнанные из своих общин, наемники и убийцы всех мастей, пророки, сторонник новых религий, растущих как грибы после дождя, там был самый большой черный рынок. Во главе района стояла семья Шэдоу. Формально они не вмешивались в дела города, но каждый знал, что именно там можно найти исполнителя для любой грязной работы. Их предпочитали не трогать, ведь при любой угрозе они давали жесткий отпор. Был еще Черный сектор, но о нем уже долго предпочитали не вспоминать. Это был старый район, построенный возле морского залива. Время подточило дамбы, и старый город, как его раньше называли, а теперь Черный квартал почти полностью ушел под воду. Даже самые отчаянные смельчаки не рисковали туда соваться, хотя добыча могла быть лакомым куском. Там располагались лаборатории и военные склады, несколько режимных объектов. И раньше это было не особо многолюдная часть города. Теперь то немногое, что продолжает там жить, прячется от людей. Чем ближе к Черному кварталу, тем более пустынным и разрушенным становился город, все более убогими и темными становились улицы. Груды обломков и грязь затрудняли продвижение. И трупы, огромное количество незахороненных трупов, напоминали о том, что когда-то эти улицы были мощными артериями большого города. Большая часть останков принадлежала первой эпидемии – они превратились в кости, завернутые в истлевшие тряпки. Оставался Красный район, в котором располагалось здание армии Милосердия. Но Минсок никак не мог понять, отчего не видно черной повязки на руке, и почему Просперо таким грубым образом доставляет его во дворец. Он помнил, что отец очень ценил Просперо. До трагедии он работал в Белом районе. Не согласный с трусливой позиций своих бывших коллег, пытавшихся на фоне всеобщей паники забаррикадироваться и переждать волну насилия, он собрал кучку единомышленников и ушел посильно помогать населению. Это его и спасло от смерти. А поддержал его и выделил охрану и здание именно Просперо. За такими напряженными размышлениями Минсок не заметил, как они добрались до цели. Солдат вздохнул облегченно: он уже устал петлять по полуразрушенным дорогам между островками заданий. Казалось, город упорно противился ему, следил внимательными бусинками глаз из-за каждого угла, сбивал с намеченного пути. Возле длинного деревянного моста, ведущего к искусственному острову, высилась карантинная вышка. В уродливо сколоченной из толстых брусьев и укрепленной арматурой будке сидели трое часовых, ведущих огонь на поражение по каждому, что осмелится зайти на территорию дворца без разрешения. Но солдат только махнул рукой своим, показывая, что все в порядке, и они беспрестанно преодолели мост, перешли через площадь, и вошли в пыльную прохладу дворца. У дверей еще один пост охраны. У них усталый вид. Они старались держаться прямо, но в глазах сквозила сонная скука. Жестом ему предложили сесть, и Мин расценил это как хороший знак. Зал, где он ждал, узок и неудобен. Он изгибается загогулиной. Вдоль стен расставлены скамьи – потемневшие от времени. Стены серые от пыли и жирной копоти, исходящей от дыма свечей. Фитили трещали и мерцали. Мин знал, что после того, как остановились электростанции, свечи делались из всего, что можно было найти – стеарин, парафин, жир мертвецов – все шло в ход. Этот мир не мог себе позволить выбрасывать ничего. Прошел почти час, как охрана разрешила войти. Солдаты вели его по длинным коридорам и лестницам бывшего отеля. Наконец они оказались перед тяжелой стальной дверью. Один из охранников постучал трижды рукоятью пистолета. Тяжелый замок провернулся, и Мин увидел перед собой винтовую лестницу. Второй, видимо, пытающийся быть любезным, скороговоркой рассказывал, что этому зданию около пятидесяти лет, и раньше оно называлось "Звезда Сеула". Мин отметил, сколько разного барахла было свалено в кучи по углам. Оружие, одежда, коробки с книгами. Видно, Просперо обложил своих молодчиков данью за возможность жить тут, а не в зачумленном городе. Лестница закончилась, и они оказались в просторном коридоре, который вел к массивным дверям. Здесь пространство освещали лампы, питающиеся солнечной энергией, которые стоили целое состояние. Они прошли мимо почетного караула, и Минсок наконец вошел в апартаменты Просперо. Богатство этого места контрастировало с убожеством города. В комнатах было тепло и светло – богатая отделка не повреждена, мебель в прекрасном состоянии, даже стекла целы. – Приветствуй принца Просперо! Минсок не знал, кого он ожидал перед собой увидеть. Он сам не знал, как ему удалось сдержаться от возгласа отвращения или истеричного смеха при виде принца. Он сидел на троне. Скрючившись. На самом деле это было просто кресло с высокой спинкой. Принцу на вид около сорока, но он горбат и тощ, отчего кажется подростком. Только вот Просперо был ровесником его отца – ему должно быть около шестидесяти пяти. И принцем он никогда не был. Светлые жидкие волосы закрывают лицо. Когда он поднимает голову, то Минсок отмечает, что у принца нервный тик. Одет он в старинный костюм из красного бархата, на котором выгодно смотрится массивное золотое ожерелье. Мин уверен, что костюм бутафорский, театральное тряпье, а вот ожерелье – настоящее. – Добро пожаловать, дорогой гость! Минсок поклонился, принимая правила игры. Воздух в комнате спертый, а от принца слишком резко пахло духами. Он неловко сполз со стула и направился к накрытому столу, гостеприимно приглашая Мина. Если бы это был телесериал, где глуповатые модели и накачанные красавцы усердно изображали жителей эпохи Ренессанса, то на столе бы стояли чаши с фруктами, мясо и соусы, нежнейший хлеб и заморские сласти. Но теперь люди иначе думали о роскоши, и Мин зачарованно смотрел на вино, пироги и свежую зелень. – Ешь, – радушно пригласил к столу принц. Мин сел, ощущая, как урчит в желудке. Он подцепил мясо вилкой, и посмотрел внимательно на белый, истекающий маслом кусок. Принц уловил этот взгляд и улыбнулся понимающе: – Это голубь. Мы тут цивилизованные люди, не то, что Шэдоу. Никаких крыс, собак или людей. За обедом принц интересовался жизнью в столице, вел себя как на светском рауте, но слова тяжело ему давались – он пыхтел, давился хлебом и вином. Проглотив, он спросил осторожно: – Значит, ты первый сын дяди Эрика? Минсок застыл на миг, а потом вспомнил, что так очень давно называли его отца. До того, как он стал Отцом армии. Ким был чертовски везучим, несмотря на то, что слово "везение" в их времена считалось почти ругательным. Когда в городе творился хаос, его спас один из врачей. После он часто навещал его в приюте. У Эрика погибла семья, у Мина – родители. Поэтому Эрик забрал его к себе, и до самой смерти считал своим родным сыном. Уже намного позже он возглавил армию Милосердия, которая нашла пристанище Красном квартале. Своей эмблемой они выбрали черный крест на красном фоне, как скорбный символ нового мира, построенного на крови. Матери и Отцы Милосердия могли свободно входить во все районы как посредники между закрытыми зонами. За пару десятилетий обычная работа обросла кучей домыслов и догадок, создав новую религию. Им приносили молитвы, просили благословения, и даже совсем озверевшие и опустившиеся, завидя черный крест на лбу путника, не спешили нападать. Отец посмеивался над этим культом, но не пресекал его, говоря, что людям нужно во что-то верить, хотя сам знания ставил выше веры. Перед катастрофой люди почти перестали создавать вещи своими руками, доверив работу машинам. После разразившейся трагедии стало ясно, что большинство знаний и умений безвозвратно утеряны. Отец Мина говорил, что никто из жителей города не умел поддерживать электростанции и водоочистительные системы в приемлемом состоянии. Осталось очень мало учителей и медиков, а химики и физики были вообще редкой диковинкой. Смерть не оставляла в живых по принципу возможной полезности. Она просто забирала всех, кто попадался ей на пути. Многие приходилось создавать заново, многое – находить в книгах прошлого, многое – забыть навсегда. Потому Эрик отбирал наиболее талантливых детей, обучая их тем крохам знаний, которые остались от прошлого. Но Мин всегда оставался его самым любимым учеником, ведь понимал, что люди жили как падальщики, обгладывая кости старого мира. Но когда-нибудь плоть будет съедена дочиста. Мин кивнул утвердительно. Рот был набит едой. Принц расплылся в улыбке, хлопнул его рукой по плечу. – В первом пункте тот ангелочек не соврал. Осталось выяснить, что еще из его слов правда. Идем в мои покои. Обсудим все там. Охрана проводила их к двери слева от трона. Дверь занавешена тяжелой шторой, и ведет в еще одну комнату, в глубине которой видна старая портьера с выглядывающей за ней дверью. Кажется, этот этаж был сильно переделан, чтобы комнаты составляли анфиладу. Они расположились в потертых креслах возле колченогого кофейного столика. – Может, выпьешь что-то? Мин поджал губы и отрицательно помотал головой. Он почти не ел несколько дней, и теперь сыроватый хлеб стоял внутри тяжелым комком. Даже дышать трудно. Принц гордо поднял указательный палец – кривоватый, с грязным ногтем. На пальце болталось массивное золотое кольцо. – У нас есть какао. – Спасибо, не стоит, – поблагодарил Минсок, – воды, если можно. Принц хлопнул в ладоши. Из-за пыльной портьеры с прорехами вышел слуга, одетый в такой засаленный и измятый фрак, что кажется, он передавался столетиями из поколения в поколение. – Принеси какао и воды. Слуга поклонился и исчез так же бесшумно, как и появился. На его веснушчатом лице не отразилось ни тени эмоций. – Милый мальчик, – прошептал доверительно принц. – Только немой. Секреты не должны покидать эти стены. Мой отец не был так осторожен. Это его и сгубило. Он дружески подмигнул. Воцарилось неловкое молчание. Минсок не знал, о чем говорить, а принц не спешил рассказывать. Он изучал гостя исподтишка, и от этого прищуренного взгляда внутри поднималось отвращение, будто по коже ползло что-то склизкое и холодное. Принц все еще молчал, пока слуга ставил на стол замызганный пластиковый поднос с чашками. В свете ламп Мин увидел следы от ожогов. Толстые рубцы стекают от подбородка к горлу, будто несчастный выпил кислоты. Но Мин не решился спросить об этом. – Благодарю, – учтиво произнес Просперо. Он вдохнул аромат какао, прикрыв блаженно глаза. Потом сокрушенно потряс головой. – Как жаль, что нет молока. Мы обнаружили несколько ящиков сухого, но оно уже закончилось. После того, как слуга удалился, принц продолжил разговор. Он вытащил из-за пазухи большого ему костюма пухлый блокнот в потертой коже. – Узнаешь? Как он мог не узнать вещь, которая всегда была с его отцом? Он не расставался с записями, постоянно внося правки, что-то записывая и рисуя. – Это отца. Но как он оказался у вас? Он жив? В голосе теплилась безумная надежда. Может, то раздутое тело, которое обнаружили на границе Фиолетового квартала, был не отец? Может, он, раненый и больной, нашел пристанище у принца? Не мог сообщить не хотел тревожить? Но Просперо срезает горькими словами на корню едва зародившуюся радость. – Нет, конечно. Это обнаружили мои ребята, когда, кх-м, помогали мне кое в чем. Но вот ты скажи, можешь это разобрать? Он передал ему блокнот. Мин аккуратно положил его на колени. Он листал пухлый блокнот в потертой коже. На его страницах убористым почерком были записаны мелкие символы – крючки, палочки, кружочки. Десятки рисунков, карт – пунктирные линии дорог, жирные точки бывших складов, больниц и продуктовых баз. Кое-где виднелись и жирные знаки восклицания и вопроса. Некоторые из нарисованных существ казались порождением извращенной фантазии. Чудовищные создания. Живые и вскрытые, с органами, виднеющимися в грудной клетке, с органами, названий которым не было. Минсок вспомнил, как и сам, пытаясь не заснуть над книгами, рисовал выдуманных созданий на полях тетрадей. Возможно, отец так же механически рисовал этих чудовищ в перерыве между работой? – Если ты действительно сможешь прочитать это, мы предоставим тебе все необходимое. Но не стоит нас обманывать ради сиюминутной выгоды. Ведь нам придется пожертвовать частью припасов, чтобы дать тебе достойное содержание… Он не договаривает фразу, но Минсок понял, что его ждет, если принц хоть немного в нем усомнится. – Но что именно вам нужно? Принц колебался, размышляя, открывать тайну или нет, потом решился: – Ты знал, что твой отец искал вакцину от Красной смерти? Он предполагал, что вспышка вызвана утечкой бакто… бакериа.. в общем, заразы. И считал, что если есть источник яда, то должно быть и противоядие. Я думаю, что эти записи – ключ к спасению города. Минсок был ошеломлен. Первое отвратительное впечатление полностью смыло удивление от искренней заботы, проскальзывающей в голосе Просперо. Он с готовностью кивнул. – Это стенография. Я учил ее когда-то, но уже подзабыл. Мне нужно время, но я расшифрую все. – Я приставлю к тебе своих лучших парней. Они знают о городе и его окрестностях все. Или, по крайней мере, все для того, чтобы вернуться обратно живыми. Помогут составить карту. Никто не смог бы желать на твоем месте лучшего. Принц вздохнул, подул на уже остывший напиток. Мин молчал. – Ты сможешь быть нам полезен. Будешь жить и есть в казарме с моим личным отрядом. На этих словах принц сузил глаза, а потом снова хлопнул в ладоши дважды. На его зов пришел солдат, который привел его во дворец. – Покажите ему комнату на втором этаже и отведите к Паку. И я жду доклада вечером. Мин понял, что аудиенция окончена. В голове крутилась навязчивая мысль, что если бы он оказался "бесполезен" или отказался, то живым отсюда уже не вышел.

***

Солдат, выйдя из дворца, сразу выдохнул, повеселел и окутал Мина клубами вонючего дыма от самокрутки. – Значит, новый личный помощник принца, – проговорил он с усмешкой. – А чего бегете из армии? Один, второй – все к принцу шляетесь, заразу носите. – Я не сбегал, – ответил Минсок. Когда солдат затягивался, на запястьях Мин разглядел старые шрамы. Бывший заключенный, значит. – Все так говорят, – расхохотался солдат. Улыбка у него была какая-то натужная. Минсок ощущал, что не понравился солдату. Тот развернулся, выбросил окурок, засунул руки в карманы и пошел по мосту. Мин с усталым вздохом последовал за ним. По дороге, следую советам отца спрашивать о мелочах, он выяснил, что солдаты по четверо выходили на границы района. После каждого патрулирования была процедура мытья и дезинфекции. Мужчина и не заметил, как вовсю разговорился. Рассказав о порядке патрулирования, он понизил голос: – Но что я тебе скажу, парень, мойся хоть по десять раз на дню – уж если Красный ворон тебя выбрал – он тебя найдет. Вон, врач, что был до тебя, трясся весь, так боялся заболеть, и где он сейчас? – А что доктор? Умер? Солдат скривился, и раскурил еще одну самокрутку. – Сбежал. Жил себе спокойно, пилюльки делал, а потом решил через кордон пробраться. Получил пулю в затылок, – он с наслаждением затянулся сладковатым дымом. – А ты стрелять умеешь? – Умею, – ответил Мин, и добавил уклончиво, – но давно не стрелял. Так что получается, врача у вас нет? – Есть один. Но не врач. Из ребят принца. Он нам витаминки колет. Жить будешь вон там, в казармах, – он махнул на приземистое строение около отеля. – Я покажу твою комнату. Окна выходили на залитый химикалиями залив, за которым начиналось холодное море. От здания казарм тянуло потом и вонью немытых тел, железом и горелым жиром. Здание, где проводил время отряд принца, было небольшим, но хорошо защищенным по сравнению с другими. Было видно, что эти люди пользовались особыми привилегиями. В него вело два входа. На втором этаже были спальни, к ним шла железная лестница. Вход в нижние помещения был тяжелым, бронированным. Мин еле взобрался по ступенькам. Боль в животе заставляла идти медленно. Солдат пропустил Мина вперед. За спиной гулко хлопнула дверь. Похоже, раньше тут был косметологический центр: на стенах коридора висели выцветшие красавцы и красавицы, призывающие стать моложе и красивей за смешные деньги. Был и уголок здоровья – как правильно чистить зубы и умываться. Теперь это все выглядело насмешкой. – Вот, – он толкнул одну из дверей. – Тут будешь жить. Дальше комнаты отряда, но они редко тут бывают. Но все же не советую туда заходить. Они народ нервный. Комната была светлой и чистой. Только пыльной. Окно было забито большими гвоздями, поэтому воздух был спертым, приправленным острым запахом дезинфекции. У стены стоял массивный стол, заваленный пробирками и бумагами, а напротив – узкая кровать за блеклой ширмой. Он кивнул, пробормотав, что ему все подходит, и тут в голову пришла одна мысль. – Почему вы ходите вчетвером? В патруль всегда ходят по двое. Солдат задумался, и почесал затылок. Его лицо на мгновение приобрело беспомощное выражение. – Мы граничим с Черным кварталом, – сказал солдат таким тоном, будто это объясняло все, и выбросил окурок на пол, припечатав его сапогом. – Так что не выходи ночью один и без оружия. – Спасибо за ценную информацию, – немного раздраженно ответил Мин, ничего не поняв. – Идем к этому Паку, что ли? Солдат посмотрел на него внимательно, а затем шутливо козырнул. Бронированные двери тяжело распахнулись ровно настолько, чтобы пропустить одного. Мин втиснулся внутрь.