Красный ворон. Черный крест

***

Он пошел быстрее. Казалось, Кёнсу, казалось, читал его мысли, и ждал возле порога. На нем все еще была маска, и вытертое черное пальто. От него несло травами и химией. Они стояли друг напротив друга молча. Затем Су проговорил неловко: – С возвращением. Минсок хотел войти, но Кёнсу преградил ему путь. – Сначала приведи себя в порядок. Мин тронул рукой лицо, все еще стянутое заскорузлой коркой крови. Казалось, на лицо налип слой горячего песка. – Ты сам не очень беспокоишься об этом, – хмыкнул Мин. – Неважно. Твои размышления тебе не помогут. Так надо, – отозвался Кёнсу. Он отошел в сторонку. Минсок добрался по узкой пожарной лестнице к окну полузатопленного здания. Кёнсу подтолкнул его в сторону, ведущую от лестницы влево. Они прошли по узкому балкончику прочь от жилой мансарды, и попетляв по коридорам, очутились в большой, выложенной растрескавшимся белым кафелем комнате. Здесь было парко и душно от воды, поднимавшейся из проржавевшей ванны. Рядом стоял большой чан, переделанный в импровизированную печь. Дверка напоминала разверстый рот. Внутри рубиновыми всполохами светились куски угля. – Неплохой прием, – попытался разрядить обстановку Мин. – Как в старые времена. Кёнсу скривился. – Сначала я хотел сунуть тебя в раствор хлорки. – Очень любезно с твоей стороны. Он остановился перед истекающей паром ванной и обернулся на Кёнсу. Тот стоял отстраненно. Под маской не было видно выражения его лица. Минсок ощутил непонятное смущение. – Ты не собираешься выйти? – со вздохом спросил он. – Тогда хотя бы сними эту маску, а то я ощущаю себя участником дешевого спектакля. На удивление, Кёнсу потянулся к лицу. Скрипнула кожа, звякнули пряжки. В дневном свете Кёнсу выглядел совсем плохо. Кожа была восковой, почти прозрачной. Нос и скулы заострились, под глазами залегли черные тени, а из уголка рта струилась кровь, которую Су вытер механически, будто не замечая. Он съежился. Было видно, что ему некомфортно без маски. Будто он выбрался из своей раковины, обнажив голую, незащищенную человеческую плоть. Минсок пристально вглядывался в его лицо. Кёнсу замялся, а потом стал сосредоточенно рыться в карманах, и извлек измочаленную пачку сигарет. – Так и будешь стоять, пока вода не остынет? Тебе нужно очистится. Он выглядел смертельно больным, но глаза горели злобой и жизнью. – Ты плохо выглядишь, - заметил Мин. – Будто вот-вот умрешь. Кёнсу глубоко затянулся, с наслаждением выпуская горький дым, но тут же закашлялся, сплевывая кровь на пол. Красная клякса расползлась по кафелю. – Так я и умру. Сегодня или завтра. Каждая затяжка давалась ему с трудом, сопровождалась гулким надсадным кашлем. Он постоянно сплевывал кровь. Мин наблюдал за этим отстраненно, не чувствуя брезгливости. Кёнсу смял об стену сигарету, отбросив ее в сторону. – А потом? – спросил Мин. – Ничего, – огрызнулся Су, – нарисую на стене еще один крестик. Как у тебя на лбу. Сам разденешься, или мне тебя раздевать? Мин скривился, но начал расстегивать пуговицы на куртке. Ткань была жесткой от пота и грязи, кое-где пропиталась кровью и прилипла к коже. Он отдирал ее вместе со струпьями. Одежда грязной кучей лежала на полу, и Мин снова ощутил жгучее смущение. Хорошо, что клубы пара скрывали его частично. Вода была горячей. Мин входил в нее осторожно, понемногу опускаясь, пока она не достигла его плеч. Нос щипал забытый запах мыла и какой-то дезинфекции. Кёнсу смотрел на него голого, скрючившегося в ванной испытующе. Минсок решился прервать неловкое молчание. – Кем ты был раньше? До … этого всего, – он махнул рукой в неопределенном жесте. Кёнсу изогнул бровь. – Отчего ты решил, что раньше был кем-то другим? Он замученно посмотрел на Мина. Из его взгляда исчезли злость и вызов. Темные глаза смотрели печально и кротко. Минсок увидел в них отблески того страха, что мучил и его. – Красная смерть была не всегда, – просто ответил Мин. Кёнсу дернул углом рта. – Выполнял чужие желания, – наконец уклончиво произнес он. Разговор был ему не по душе. У Су было живое лицо, и мимика выдавала его, привыкшего прятаться за птичьей маской. Минсок подумал, что легко мог себе представить Кёнсу таким, каким он был раньше. Мальчишкой с застенчивым, чуть диковатым взглядом. Резковатым, упрямым, с синяками на коленях. С чувственными губами, белокожего, стонущего в темноте комнаты. Все вокруг поплыло. Пальцы впились в перекладину кровати. Юноша на коленях в лепестках измятых простыней изогнулся в пояснице так, что, кажется, вот-вот переломится пополам, как сухой камыш – с тем же тонким хрустом. Низко опущенная голова, темные волосы закрывают лицо. Они чуть отливают каштановым на кончиках, будто солнце выжгло пряди, но в смутной полутьме комнаты этот оттенок почти неразличим. На его белой коже контрастом выделяются грубые, узловатые пальцы мужчины, вбивающегося в податливое тело. Лицо его искажено маской похоти. Скрип кровати, кислый запах давно не мытого тела, едкий запах спермы. Разверстая беззащитная плоть, оглушающая боль. Он падает в пропасть, отрешаясь от этого момента. Сбегает туда, куда не могут дотянуться грязные руки. Где пусто и темно, ветер гуляет по крышам, и темная вода медленно ласкает камни пристани. Сбегает в место, которого не существует. Удовлетворенный полувсхлип. Мужчина отваливается, будто насосавшаяся крови пиявка. Обессиленно валится рядом, подергивая уголком рта, распластывается на простыне. Уродство его тела еще резче выступает возле тонкого и хрупкого, вздрагивающего рядом. Мужчина грубо толкает его: – Иди прочь. Голова раскалывается. Мин возвращается в реальность, ошеломленный промелькнувшим перед глазами видением, и вздрагивает, сползая в мыльную воду. Кёнсу стоит рядом, мрачно взирая на него. Он, казалось, просто переместился из дальнего угла комнаты, неслышно и нечеловечески быстро. Мин поднимает глаза: – Это был ты? Ты тот мальчик Просперо? – хрипло спрашивает он. Как и раньше, при приближении Кёнсу внутри Мина разливался непонятный жар, заныло в висках и паху. К жару примешивался страх, свернувшийся клубком внутри. Кёнсу резким, движением стащил перчатку с руки, и Мин отчего-то протянул к нему руку. Они напоминали, наверное, уже разрушенную фреску Микеланджело "Сотворение Адама". От прикосновения жар ушел. Мин сомкнул пальцы, ощущая нежную кожу запястья. – Ты видел, – пробормотал Су, не отпуская руки Мина. – Но это все осталось по ту сторону моей жизни. Скажи, как ты встретил его? Мин сжимал пальцы все сильней. У обычного человека уже бы проступили синяки, он бы попытался вырваться, чтобы избежать все нарастающей боли, но Кёнсу даже не шелохнулся. Чем ближе Су наклонялся к Мину, тем меньше страха он ощущал. Казалось, страх испарялся через поры кожи. Он уступал место зудящему желанию рассказать... Кёнсу пришлось опереться коленом на бортик ванной, потому что Мин настойчиво продолжал тянуть его на себя, будто в трансе говоря. – В тот день яркий, ослепительный свет ворвался внутрь, и я почувствовал, что лечу ввысь. Мне казалось так, потому что фигура Всевышнего становилась все ближе. На самом деле, это разрушался потолок, и фрески падали вниз. Мне казалось, что время стало вязким желе. Лицо Бога становилось все больше, а Рай все недостижимее. Бог упал рядом со мной, придавив ногу. Кровь лилась из-под бетона, смешиваясь с хрустящей пылью. Странно, но боли я не ощущал. Я всматривался в потемневшее небо, и казалось, что я растворяюсь в нем, становлюсь невесомым и прозрачным. А затем я заметил в небе черную точку. Она стремительно приближалась. Я приподнял голову – глазное яблоко солнца бросало последний слепящий взгляд на землю. Глаза слезились, и я не сразу распознал в этом черном, пикирующем вниз снаряде живое существо. Он запнулся, беспомощно посмотрев на Су. У Минсока закружилась голова, как на чертовой карусели. Он дернулся вперед, ближе к До. Это было странно, будто вместо того, чтобы сойти с аттракциона он взял еще один билет. Но Кёнсу не оттолкнул его, не отдернул руки. Наоборот, он переступил через бортик и просто в одежде опустился Мину на колени. – Продолжай? – голосом, не подразумевающим отказа, спросил он. – Птица хрипло вскричала, и уселась рядом, нагло поблескивая агатовыми глазами. Она плотоядно щелкнула облезшим клювом и, перебирая морщинистыми лапами, придвинулась ближе к голове. Перья отливали чернильным, встопорщились на жирном теле, и ворон, примеряясь, и прикрыв левый глаз, клюнул меня в щеку. Я хрипло выдохнул и закрыл глаза, а когда открыл их вновь – птицы не было. Передо мной стоял высокий человек, закутанный в черную плотную ткань. Широкие рукава свисали, будто расплавившиеся от жары крылья. Он присел рядом, отбросил капюшон. Под ним скрывалось смуглое, красивое лицо. А глаза, какие у него были глаза – черного бархата, бездонные, всезнающие. Он нагнулся ближе. Мин выдохнул. – Он спросил, хочу ли я жить. – Он спросил, хочу ли я умереть, – эхом отозвался Кёнсу. Странное чувство нарастало внутри – тревога, смешанная с предвкушением. Паника настала – ему стало трудно дышать. Мин попробовал оттолкнуть Кёнсу от себя, но тот вцепился в его плечо, и не отпускал. – Зачем ты спрашивал об этом? Для чего? Зачем тебе знать о моем…? Он не успел договорить. Кёнсу навалился на него сверху, и Мин с головой ушел под воду. Вода ринулась на пол, заливая грязный кафель. Минсок не мог пошевелиться – сила у хрупкого на вид Су была нечеловеческой. Кёнсу сам вытащил безвольное тело Мина из воды, схватив за волосы на затылке. Мин раскрывал рот как рыба, судорожно вытаращив глаза, отплевывался, откашливал едкую воду. Глаза жгли немилосердно, и взгляд был поплывшим, безумным, как и глаза Кёнсу. – Каин сделал тебя бессмертным, – зло шипел Су, не отпуская его волос. – Потому что ему так захотелось. Он мог пройти мимо, и ты бы сдох там, придавленным бетоном. А мог спасти твою мать, или подарить свою кровь кому угодно в этом городе. Я могу перерезать тебе горло, а ты восстанешь из мертвых как Лазарь. А мне оставил вечную смерть. Разве это справедливо? Вода исходила пеной. Мин сидел перед Кёнсу полностью обнаженный. Голая беззащитная плоть против грубой ткани. Это казалось до ужаса неправильным и несправедливым. Он протянул руку, путаясь в петлях и пуговицах, и начал расстегивать намокшее пальто. Вместо страха пришла уверенность правильности. Со-причастности. Минсоку яростно хотелось увидеть тело Кёнсу, убедиться в его человечности. – Черт возьми, – пробормотал Су, отпуская Мина, и сам начал помогать. Пальто осело мокрой кучей на полу, пуговицы жалобно звякнули о плитку. Он быстро избавлялся от одежды, но для Мина время тянулось невыносимо медленно. Его трясло и ныло под ложечкой от желания ощутить чужую кожу под ладонями. Тело Кёнсу было бледным и тонким, в точности как в том видении. Резко проступали ключицы и бедренные косточки, но он не выглядел тощим. Он шеи к плечам сбегало ожерелье трупных пятен – в остальном его кожа была чиста, и почти светилась в полумраке. Вода уже почти остыла, и в ее обволакивающем холоде тем ярче ощущался жар, исходивший от кожи Су. Чем ближе они прижимались друг к другу, тем явственней Мин ощущал, что ужас, охватывающий его в последнее время по ночам, уходит. Под крепко сомкнутыми веками последний раз прошел парад мертвецов, всех людей, которые умерли на его руках и от его рук. Их силуэты сгорали в ярком жаре. Боль и наслаждение. Теперь он знал, что они неразрывно связаны. Боль и есть высшее наслаждение. И миг наслаждения в конце всегда превращается в боль. Так заведено. Так устроен мир. Жизнь и смерть. Боль и наслаждение – две стороны одной медали. Все, ради чего стоит жить – наслаждение – горячая лава, текущая по венам, частое биение сердца. И боль – ослепительно белая вспышка. Он почувствовал, что все ушло. Будто он переродился. Стал другим. Не было ни страха, ни тошноты, ни сжимающего виски чувства вины. Минсок смотрел на обнаженного Кёнсу. На его щеке виднелся след от ногтей – алые полосы на белой коже. Мин не помнил, чтобы бил его по лицу. Он мало что помнил. Только как пришел в себя. Перерожденный, в заполненной холодной водой ванне. Кёнсу выглядел изможденным, сломленным, злым как никогда.

***

Минсок чувствует странное чувство, будто он рассыпался на осколки. Он сидит на продавленной кровати напротив Кёнсу, не ощущая ни стыда, ни смущения. Взгляд Су торжественный. – Ты переродился. Минсок непонимающе дергает углом рта. На какой-то момент ему кажется, что тени в углу сгущаются в человеческую фигуру. Кёнсу кладет худую руку ему на грудь, пытаясь ощутить биение сердца. – Скоро, скоро он заговорит и с тобой. Белая луна поднимается над заливом, становясь все больше и больше, озаряю призрачным светом темную комнату. Буквально из пустоты перед ними появляется он. Высокий и худощавый. Оливковая кожа влажно блестит в свете луны. Зрачки Мина расширяются, он дергается, пытаясь понять, кто говорит, но тяжелая рука Кёнсу не дает ему пошевелиться. До улыбается уголками губ: – Каин. Минсок завороженно смотрит на не-человека. Он открывает рот – голос чуть дрожит: – Ты призрак? Или живой? Кёнсу смеется, подкашливая. Каин заговаривает – голос глубокий и сильный. – Я то, что есть. Не стоит бояться. Можешь дотронуться до меня. Минсок протягивает руку к его руке. Кожа нежная, гладкая. В пальцах ощущается зуд – легчайшее, тонкое покалывание. Внутри зреет чувство, будто он летит в пропасть. Вроде бы, рядом стоит живой и теплый человек, но от него веет чем-то запредельным, не поддающимся описанию. Минсок качает головой, по крайней мере, пытается это сделать, но это дается ему с трудом. Он будто насекомое, застрявшее в смоле. – Я ведь умер. Как такое возможно, ожить после смерти? – спрашивает он наконец, пытаясь узнать ответ на мучивший его со времени разговора с Кёнсу ответ. Каин прикасается к его щеке: – Это произошло. Это было. Это возможно. Минсоку хочется расплакаться больше, чем рассмеяться. Каин говорит слишком абстрактными и пустыми словами. Возможно, он не считает нужным объяснять. Мин не может выразить, но точно знает, что волна грусти, что прошила его, принадлежит не ему. Это грусть Каина. Мину кажется, что переливчатое сияние исходит от его тела. Каин смотрит на них почти с отеческой нежностью. – Вы двое – самый прекрасный дар, который я смог дать городу. Но это и дар города мне. Кёнсу молил о смерти, ты – молил о жизни. И вы оба – воскресли из мертвых. – Это колдовство? – Нет. Это дар. Ваше оружие дало мне власть возвращать жизнь. Глаза Каина темные и глубокие. – Вам нужно идти и завершить начатое мной. – Но куда? – восклицает Мин. – Туда, где можно будет посадить семена жизни. Мир становится все менее гостеприимным для людей местом. Ресурсы на грани исчезновения, а природа все еще корчится в судорогах от вашего оружия. Тут, в городе, еще терпимо для вас. Но я был в местах невообразимо более страшных – черных пустошах, покрытых ядерным пеплом, где под землей задыхаются остатки вашей цивилизации, а по глубокому снегу бродят изувеченные создания. Я видел моря, в которых плавают новые левиафаны, видел выжженные пустыни, где все живое сгорает под обезумевшим солнцем. Что будет, когда последний литр бензина будет использован, последняя пуля выпущена, последняя еда съедена? Мир поглотит вас, как черные воды океана. Мы скорбим о наших старших братьях… скорбим о вас. – Мы – старшие? – удивляется Мин. Каин кивает согласно. Но он выглядит так мудро, так всезнающе, так вне-временно, что Мину кажется – Каин был всегда. – Ваша злоба и желание уничтожить себе подобного породила нас. Но мы не желаем вам смерти. Мы можем переписать историю заново. Адаптировать вас к новому миру. Но для этого нужна всего малость – умереть, чтобы засиять снова. Многие из тех звезд, что сияют на небе, умерли много миллионов лет назад. Их свет – это свет мертвых звезд. Но не стоит бояться перерождения. Далеко за горизонтом много таких – второрожденных, детей моих братьев. Те, кого мы воскресили из мертвых. Их тысячи, и они — самые красивые цветы нашего сада. Не всех их можно назвать людьми. Некоторые бестелесны, некоторые имеют по вашим меркам совсем пугающие тела. Но все они – наши дети. – Но как это можно назвать жизнью, если они бесплотны или чудовищны? – Только на ваш взгляд. Жизнь принимает разные формы, приспосабливается. Равновесие мира нарушено, и нам не под силу его восстановить. Кое-где нельзя выжить, будучи в хрупкой человеческой шкурке. Внутри Мина разливается тошнота, словно отрава переполняет его. Кажется, он находится в трансе, а контуры фигуры Каина то размываются, то снова становятся четкими.

***

Кёнсу лукаво улыбается уголками губ. – Мы идем на маскарад. Одежда там. На кровати – невероятно – лежат черные брюки, белая рубашка и бархатный жилет, вышитый сложными золотыми узорами. Сбоку небрежно сложено черное пальто с пышным меховым воротником. Минсок возится с одеждой под оценивающий взгляд Кёнсу. Никаких молний и пуговиц – сплошные шнурки и завязки. Наконец он готов. – Выглядишь прекрасно. Туфли в углу. Он протягивает черную бархатную маску с острым клювом. Возле прорезей для глаз отливают темной синевой перья. Мин трогает руками – жесткие, красивые перья мертвой птицы. – А ты? – удивленно спрашивает тот. Кёнсу смеется: – У меня сегодня особая маска – Красной смерти, – и цитирует только ему ведомого человека. – А ты носи вороньи перья, если они у тебя есть, потому что, хотя чума любит убивать крыс, никогда еще она не унесла ни одного ворона. Минсок покорно натягивает маску, хотя и не видит в этом особой необходимости. Воздух, который он вдыхает, пропитан маслами, спрятанными в клюве – пряный, солоновато-горький. Странный. Но приятный. Кёнсу подчеркнуто торжественен. За искусно разукрашенным фарфором не видно черт его лица, но маска в точности копирует мучительный оскал умирающего. Они выбираются из комнаты и идут вдвоем по узким улочкам через руины дотла выгоревшего и затопленного района. Стены чернеют на фоне снега. Минсоку кажется, что они внутри старой литографии. Мин слышит, как плещется вода в канале за их спинами. Черный район – место маскировки и обмана. Там прячутся в тенях те, кто хочет остаться неузнанным. Они карабкаются по старой лестнице, ведущей к выходу из старого города. Чем дальше они отходят от дома, тем более зловещим выглядит Шоуэр. В глубочайшем безмолвии снег бесшумно присыпает землю. Город похож на огромное кладбище. А потом издалека до слуха доносится шелест шагов. Все громче звучат голоса идущих на маскарад. Музыка, звонкий смех, возбужденные женские и серьезные мужские голоса. Если закрыть глаза, то можно представить, что он стоит посреди беззаботной толпы. И никакого мора не было. Тишина сменяется легким ветром. Снег – туманом. В полупрозрачной дымке вырисовывается дворец. Огромные арки выступают из сизых клочьев, а затем порыв ветра разгоняет туман, и Минсок оказывается просто под мостом, ведущим к замку. В этом призрачном мороке здания больше не кажутся подделками. Они кажутся настоящими, дошедшими из давних времен, сложенными из древнего мрамора и гранита. Мин не верит своим глазам: огромная толпа течет по мосту в замок. Сотни людей в черных мантиях и треугольных шляпах. Их лица закрыты белыми масками. Ветер играет полами. Минсок чувствует, как подгибаются ноги. Он будто летит с размаха в воду. Кёнсу поддерживает его, обмякшего, под локоть. Мост, ведущий ко дворцовой площади, вообще-то не очень красивый. Это не ажурные арки величественных мостов через реку в центре города. Он деревянный, и кажется хлипким, но Мин заворожен его огненной красотой. На нем стоят мужчины в масках, выдувающие огонь изо рта. Факелы в их руках пылают яркими цветами. Запах керосина витает в воздухе. Длинные струи огня длиной в несколько метров, вылетают из их ртов, образуя причудливые линии, фигуры птиц и нездешних существ. Кажется, сам мост стал огненной дорогой, полыхающей в свете сумерек. Мин смотрел издалека, как группки людей проходят сквозь эти огненные врата к мерцающему красными огнями четырехугольнику площади. Но не это действо привлекает его внимание. Он видит толпы фигур, движущихся по мосту. Их можно было не заметить, если бы не слабые огоньки свечей, мерцающие в руках. Они идут молча, и Мин не может понять, в чем цель этого молчаливого шествия. В наступающих сумерках раздается мерный звон колокола. Он отражается от зданий, растворяясь в густом воздухе. Как будто повинуясь этому невидимому звону, призрачные люди ускоряют шаг. Кажется, что их сотни – они вливаются в редкую осязаемую толпу, как струи темной воды, образуя реку мерцающего света. Это невероятно притягивает и пугает. Кёнсу кашляет в перчатку. На плечах у него черная мантия, сотканная из тончайшего шелка. – И нам пора. Его маска – лилейная кожа в кровавых разводах. Черные глаза горят огнем угрюмой решимости. По подбородку из-под фарфора сбегает струйка крови, пачкая безупречный белый воротник. Мин ощущает сквозь плотную ткань пальто, как по спине идет холод, будто сквозняк. Он оборачивается: за ними выстроился отряд мертвецов – бледных, подрагивающих, в расплывчатой дымке. Минсок шепчет сухими губами их имена, а в голове сменяют друг друга картинки: Лухан. Гулкий кашель. Белесый раствор в стакане. Угасающий взгляд. Сехун. Три алых цветка на теле. Горячая кровь, капающая на землю. Кай. Вонь гниющего тела. Почерневшие губы. Синяя вязь знаков на теле. Крис. Хрустящие кости под ногами. Плетью свисающий обрубок руки в кроваво-синих лохмотьях. Бекхён. Посиневший, с высунутым языком. Удушенный гарротой. Чанёль. Нож, перерезающий горло спящему. Нелепая улыбка, застывшая на губах навечно. Он выдыхает: – Это невозможно… Они все мертвы. – А я возможен? – парирует Кёнсу. – Ты – возможен? Он кривится. – Ты еще не понял? Твоя кровь… Мин непонимающе смотрит на Су. – Ты носишь в себе частицу его крови. Конечно, оживить их ты не смог. Это подвластно только Каину. Но если хочешь подарить им вторую жизнь – нам нужно завершить начатое. Умертвить этот город. Ибо то, что сеешь, не оживёт, если оно не умрёт. Идем же. Лухан улыбается Минсоку. В его руках – изящный фонарь. Ускоряя шаг, они спускаются с холма к мосту, догоняя последних гостей, смешиваясь с ними. Мужчины шутят, поддерживая своих спутниц за талии. Посмеиваясь, Кёнсу идет таким быстрым шагом, что почти бежит. Кажется, что его, тянет к огню факелов, как бабочку. Огненные струи взвиваются в небо, вибрируют и опадают жирным пеплом. Мин бежит вместе со всеми, вливаясь в толпу. Мин оборачивается, и замирает. На белом снегу видны только два следа. Ближе ко дворцу начинают появляться живые люди. Принц устроил празднество на большой площади перед дворцом. Звучит музыка – нескладная, фальшивая, слышен смех и звон бокалов. Просперо не поскупился на праздник: сотни важных подонков пришли сюда из разных кварталов, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Теперь принц получил желаемое – блестящая маленькая коробочка покоилась в сейфе на бархатной подушке – сотня хрупких ампул с голубоватым порошком. Сотня маленьких снарядов, заряженных жизнью. О, теперь принц мог торговаться со всеми, получить все, что пожелает. Но сегодня он великодушно устраивал бал-маскарад, чтобы показать свою силу и мощь, а потом перерезать глотки. Он идет в толпе за Кёнсу. Кажется, что на площади собрались тысячи. Но Мин понимает, что это невозможно, потому что после мора толпой могут считаться собравшиеся вместе сто человек. Лухан вбегает под темную арку, иронически кланяется Мину, и удаляется танцующим шагом. В его руке больше нет фонаря. Да и зачем он ему? Ночь ярко освещена огнями. За ним следуют и остальные спутники. Площадь полна. Многие сняли свои черные плащи, красуясь вечерними нарядами. Играет старинная музыка. Толпа танцоров кружатся в полумасках. Пышные юбки женщин переливаются всеми цветами радуги в свете огней. Кёнсу шепчет Мину, который пытается разглядеть парней в толпе. – Оставь их. Пусть веселятся. Это их праздник. Нам стоит поспешить. Они пересекают площадь, пробираясь между пар. То тут, то там встречаются люди в костюмах теперешнего времени. Дворец зияет черными окнами. Кёнсу уверенно говорит: – Он там, внутри. Они шагают по длинным коридорам, идут через бесконечное количество комнат, иногда темных, иногда слабо освещенных. Кажется, гости маскарада, не спешат заходить внутрь. На улице кипит веселье, но тут – мрачно и заброшено. Стража преграждает им путь, но Кёнсу отмахивается от них, будто от мусора, одним мановением руки заставляя биться в смертных судорогах. Наконец они входят в пышно обставленный зал, уставленный тлеющими жаровнями с травами. Просперо стащил в него все, что было найдено в городе – фарфоровые статуэтки, напольные лампы с разбитыми абажурами, пуфики и диваны. Столы покрыты разномастными скатертями, уставлены дорогим фарфором вперемешку с дешевым пластиком, и ломятся от еды и питья. В углу высились напольные часы. Высокие, черного дерева, с ажурным серебряным маятником. Мин поразился, что принц не углядел их мрачной красоты, решив украсить зал, чтобы похвастаться перед гостями. Люди громко отрыгивают, ругаются, царит дух дурной попойки, которая ничего общего не имеет с утонченным балом снаружи. Музыка, доносящаяся с площади, становится скрипучей, ползет медленно, как притаившаяся в траве змея. Принц сидит далеко. Он окружен толпой людей, которые уже изрядно пьяны. Осоловевшие глаза, еле ворочающиеся языки. Весь цвет Шоуэра. Охрана выстроилась вдоль стен, бесстрастно взирая на пирующих. Громкий стук распахивающихся дверей заставляет всех умолкнуть. Мин издалека видит подергивающуюся щеку принца, его скрюченную позу. Просперо крутит головой, всматривается подслеповатыми глазами. Кричит через весь зал: – Кто вы такие? Как вошли сюда? – Разве сегодня вход открыт не для всех? – учтиво интересуется Кёнсу. – Это закрытое мероприятие! Выведите их. Я не жду незнакомцев! Охрана бежит к ним, но падает замертво, только коснувшись Кёнсу. Они продвигаются сквозь толпу, как горячий нож сквозь масло. Тела усеивают пол черными кляксами. Принц визжит, вжимается в трон, в его глазах читается дикий страх. Минсок выходит из-за спины Кёнсу, становясь рядом, снимая маску: – Сегодня он пришел со мной. Разве вы откажете старому другу? Глаза Просперо белеют. Он задыхается от осознания того, кто перед ним. Мертвец, которого он лично убирал в саван, лично произнес речь о пламенном сердце героя, что добыл спасение. Несколько напыщенно и сентиментально, но принц с наслаждением рисовался перед своими людьми – весь в черном, со скорбным выражением на лице. – Это невозможно! – Я говорил то же самое, – хохочет Мин. – А ты кто такой, черт возьми? – губы принца дрожат, но взгляд обращен на До. Его пугает наряд незнакомца – такая шутка дорого обходится. – Ты посмел прийти ко мне в костюме Красной смерти? Су протягивает руку и говорит со всей серьезностью: – Маскарад устраивают для того, чтобы каждый мог показать свое лицо, поэтому ты должен сказать "маска, я тебя знаю", и назвать костюм того, кто пришел к тебе на праздник. И только после правильного ответа узнать, кто прячется под маской. Поэтому оделся так, чтобы ты сразу смог отгадать, кто я. Принц, несмотря на ужасающую нелепость сказанного на фоне истекающих кровью тел, фыркает. – Но я думал, что после стольких лет маска не введет тебя в заблуждение. Разве мой голос тебе не знаком? – удивляется До. – Не помнишь меня? Он отбрасывает тонкий фарфор на пол. Тот разбивается на множество мелких осколков. Лицо белее снега, кровь алеет ярко на губах. Глаза горят мрачным огнем. Он выдувает смертоносный воздушный поцелуй принцу. Просперо синеет, хватаясь за горло: – Мой ангел! Кёнсу! – Нет, – ухмыляется До. – Ты не угадал. Красная смерть в маске твоего ангела, – последние слова он выплевывает с невыразимым отвращением. Кёнсу тянется к лицу принца. С кончиков пальце капает густая черная кровь. Он хрипит Мину: – Я же говорил тебе, что на днях умру? Они оба слышат голос Каина: – Пришло время для слов, открывающих книгу нового мира. Кёнсу впечатывает ладонь в лицо Просперо, выплевывая слова вперемешку с кровавыми сгустками: – Ворон красный с пером черным и белым клювом. Мин узнает смысл знаков, считанных с золотистой кожи Кая, и вторит ему: – Ворон белый с красным пером и черной печатью. Голоса теряются под потолком, вливаясь в торжественную музыку на площади, отдавая эхом: – Будут идти они рука об руку, равно великие, и равно презренные, прячась под масками. Чрез огненные врата в мерцающую красными глазами ночь все придет к своему концу и заново воспрянет. В ту страшную и славную ночь живые и мертвые будут идти рядом, обнажая сущность. Ибо маскарад устраивают для того, чтобы каждый мог показать свое лицо. Просперо обмякает. Лицо измазано кровью – напуганное, посеревшее. Щека дергается, глаз вторит ему в безумном тике. Он бормочет проклятья. Тьма сгущается, будто из зала высосали весь свет. Только мерцают красные глаза жаровен. Его окружает все больше теней. С каждым ударом часов они облекаются в плоть. Мертвецы, распухшие, голые, черные, тянут к нему руки в гневном крике. Все умершие по его вине, по вине гостей этого маскарада. Крик переходит в вой и сливается в одну низкую, протяжную ноту. Последнее, что Просперо видит перед собой – лица Кёнсу и Минсока, что меняют очертания, становятся белыми, нечеткими. Он ловит ртом воздух, который с каждым вздохом становится все плотней – вязкая черная смола. Рукой он тянется ко рту – на пальцах остается свежая кровь. Часы в углу гулко отбивают полночь. Мерные удары разрывают огненную ночь. И с последним из них угасла жизнь эбеновых часов, потухло пламя в жаровнях, и над всем безраздельно воцарились Мрак, Гибель и Красная смерть.