Гори, чтобы светить

— Пусти. О, он отпустил бы её с превеликой радостью. Если бы мог держать себя сейчас в руках — оттолкнул бы и ушёл, не оборачиваясь. Но он не мог. Отчего-то, и сам не знал — отчего. Девчонка глазела снизу вверх на него, и это не удивляло: король был довольно высок. Удивляло совсем другое. То, как за долю секунды она менялась. Подобно костру — то горит ровно и спокойно, то взвивается, потрескивая поленьями, в небеса. Вот только что перед ним была перепуганная девица, едва сумевшая перевести дыхание, чтобы связно говорить. А в следующий миг стала вопить, как не в себе. Разве что с кулаками на него не полезла. И ведь совсем не боялась. Его не боялась. Никто слова поперёк ему, королю, сказать не смел, а она кричала, размахивала тут руками. Воительница, как же. Грозная и… Нет. Его волновало вовсе не всё это. Ему вновь становилось тепло. И чем больше злилась, распалялась и смелела она, тем глубже согревалось всё его тело. И Торин не хотел её целовать. Он не хотел вообще ничего, кроме как разузнать, что произошло, почему она оказалась в такое позднее время совершенно одна в этом проклятом коридоре против жуткой твари. Узнать, что так сильно её напугало, ведь он же собственными глазами видел, как девчонка орудовала топором в сражении. И он не мог не признать — орудовала совсем неплохо. Уж, во всяком случае, довольно хладнокровно. Он не хотел её целовать. Но не смог остановить себя: слишком щедро она делилась теплом. И теперь он не мог отпустить её, не желая вновь замерзать. Ему могло бы хватить тех крох, нескольких мгновений в трапезной, когда он заставил её сесть рядом с собой. Он смог тогда хоть немного ощутить то желанное, такое необходимое тепло. Вдыхал его с каждым её выдохом. Она дышала теплом. А после он отказывался признаваться даже себе самому в том, как сильно желал ещё одной встречи. Плевать, кто увивается за девчонкой, ему не нужна она — только согреться. Сама она не вызывала ничего, кроме презрительного безразличия. Но в ней было что-то, без чего он мог окоченеть насмерть, так почему-то казалось теперь. И как мало он надеялся на эту встречу, столь скорую! Ему стоило усилий отнять руку от собственного меча, завидев девчонку, вжимающуюся в стену и перепуганную. Но ещё больше сил пришлось приложить к тому, чтобы не выдать своей радости оттого, что застал её здесь. Пусть при таких обстоятельствах, но наедине. Стража не в счёт… Торин не мог сейчас припомнить, когда хоть кто-то повышал на него голос в последний раз. Так звонко, живо. Так заразительно. Он злился вместе с ней, а она краснела и несла какую-то чепуху про воинов, Даина и глаза… Её глаза полыхали, он глянул в них на миг, а оторваться больше не смог. Как по волшебству в них разгорелся пожар, тот, что так хотелось увидеть, настоящий живой огонь. И он не оставил себе даже возможности задуматься о том, что делает. И она переменилась вновь. Утихла, успокоилась, словно он не поцеловал её, а ледяной водой окатил. Но ему хватило. Пожар утих, а тепло оставалось. Изливалось из неё, как будто не хватало места внутри, прямо на него. Девчонка только что не обмякла, даже и флягу выронить умудрилась. Тепло… Она отдавала его, как будто неосознанно, она не понимала, что происходит. Отдавала не жалея, через край. Оттого отпустить было так сложно. Но выбора не оставалось. Торин отправил её вместе с одним из своих стражников, проводил взглядом. И сам ушёл, оставив все разбирательства на утро — он слишком устал, хотелось отоспаться хотя бы пару часов. Хотелось перестать думать о ней. Только вот едва ступив в свои покои, король понял, что сон отступил, оставив лишь желание согреться вновь. Мороз доставал, как бы ни прятался Торин под слоями одежды. Со злобой и грохотом он придвинул одно из старых кресел ближе к огню камина. Близко настолько, что, когда уселся, пламя едва ли не лизало колени. Но холод не исчезал. Он растекался изнутри, леденя дыхание, заставляя коченеть пальцы рук и ног. И это злило до невозможности. Как же получалось, что какая-то самоуверенная пигалица могла согреть его более огня? Торин устроился поудобнее в своём кресле, подперев тяжёлую голову кулаком. Как же это могло получиться, что лишь взглядом она могла пробиться туда, куда до того удалось прорваться лишь драконьему пламени? Пламя было прекрасно, он никогда не отрицал этого, хотя и боялся. Торин глядел в него постоянно, во сне ли, наяву. По своей воле и против неё… Тонкая грань между одним и другим стиралась ещё больше, он сходил с ума и понимал это. Слишком невыносимым порой становилось всё вокруг, слишком явными становились кошмары. Торин очнулся ото сна внезапно, потянул носом. Резко открыл глаза и тут же в ужасе поджал ноги. Едва успев прийти в себя, он поддался всепоглощающей панике. Как мог он заснуть так близко к камину? Как не уследил за собою? Вокруг бушевал, разрастаясь, пожар. Пламя гудело, Торин ощущал, как по венам расползается страх. Полыхал небольшой ковёр в стороне, занялся старый стол. Огонь жадно облизывал кресло, подбираясь к гному, и тот подскочил рывком, желая броситься наутёк, к дверям, выбраться отсюда. От едкого дыма становилось всё труднее дышать, глаза слезились. И невозможно, невыносимо жарко было вокруг. Горячо… И выход скрылся уже за пляшущими рыжими языками, пожар разгорался сильнее. Он сгинет, сгинет в огне. Бедру стало болезненно горячо, Торин опустил взгляд, повернулся на месте, собственными руками силясь прихлопнуть загоревшуюся полу кафтана. Этот огонь не был красивым. О, нет. Этот огонь явился рука об руку со смертью, так же, как тот. Другой. И в подтверждение страшных мыслей где-то совсем рядом стали кричать. Послышался отчаянный, полный мучения вопль, рвущий барабанные перепонки. Это был кто-то знакомый, Торин слышал уже этот голос… Он продолжал оглядываться, медленно и осторожно поворачиваясь на месте, лихорадочно соображая, как вырваться из огненной ловушки. Пусть даже наплевав уже на спасение собственной шкуры — ведь кто-то кричит! Кто-то нуждается в помощи, он должен помочь. Но огонь наступал, заставляя бояться. Он пугал не на шутку, король не мог и шагу с места ступить. А крик становился тише. С каждым мгновением, будто угасал, истончался. И исчез окончательно. Тогда огонь заговорил. Заговорил с королём знакомым, ещё более знакомым, чем вопль до того, голосом. Торин знал этот голос. Он звал его сквозь толщу огня, так уверенно и бесстрашно… — Торин. Он повернулся на голос коротким и резким движением. И увидел. Заметил её, ту, что говорила с ним из огня. Ту, что была огнём. Ту, которая ждала за стеной, которая звала. Она ступила из пламени, совсем не страшась, мягко и плавно. Огненные языки дрожали вокруг её тела, извивались, силясь ужалить, укусить. Но они не могли причинить ей вреда. Отчего? Её плечи были укрыты алой тканью длинного платья, их облизывало пламя. Но лишь согревали, казалось. Её движения были неторопливыми, спокойными. А лицо — до боли знакомым… Она и вправду совсем не тревожилась, шагнула ближе. Склонила голову и вдруг улыбнулась. И не было больше ни жарко, ни боязно. Пожар вспыхнул на миг с новой силой возле неё, и на этот миг алое платье и рыжие волосы, беспорядочно спускающиеся за спину, вспыхнули. А потом пламя стихло. — Ну же, — велела она, продолжая улыбаться, — иди ко мне, Торин. Не бойся огня, он не причинит вреда. Огонь озарит тьму, он одолеет холод. Не бойся огня. Не бойся… меня. Иди же! Я жду. Гляди! Он глядел. Глядел, как её губы изогнулись ещё сильнее, как приоткрылись, обнажая ровные белые зубы. Как она повела плечами — легко, изящно. Как развела свои сильные руки в стороны, а огонь внезапно, словно живой, потянулся к ней, вновь разгораясь сильнее. Вокруг пламя померкло совсем, всё собралось подле неё. Превращаясь в высокий костёр, полыхая над нею, будто огонёк свечи. Только она по-прежнему не боялась. Она управляла огнём. Вбирала его в тонкие пальцы, крепкие плечи, вдыхала всей грудью. Впитывала пламя в себя, всё, до последней капли. А Торин медленно и чуть неуверенно шагал ближе к ней, не отрывая взора, полного ужаса и восхищения одновременно. Лишь подойдя вплотную, он остановился. Восхищение вмиг исчезло, оставив лишь ужас. Страх вновь окутывал короля, сковывая движения. Алое платье, прекрасное, тщательно подогнанное по изящной фигуре, тоже исчезло. Испарилось, будто его и не было вовсе. Его и не было, то был морок… И улыбка, нежная, почти блаженная, превратилась вдруг в оскал, полный боли и мольбы. Но пугало даже не это. Девица была совершенно нага. Прекрасна на вид, она притягивала взгляд и отталкивала тут же. Всё её тело было испещрено витиеватыми разрезами и густо измазано кровью — алой и чёрной. — Не бойся огня, — повторила она, и голос её стал глуше. — Помоги ему. Не позволяй пламени гаснуть, удержи его. И тогда огонь спасёт тебя, Торин. Не бойся. Помоги. Помоги мне… Обоняние пронзили запахи. Крови. Мертвечины. Гнили. Торин отшатнулся, борясь с необъяснимым желанием притронуться к ней. Она приближалась. Оставалось лишь несколько дюймов меж ними. Девица протянула руку, король отвернулся, но горячая ладонь проворно коснулась щеки. Кожу обожгло, опалило, казалось, до самой кости. И резкая, неожиданная боль от этого нежного прикосновения заставила вздрогнуть, судорожно вдохнуть. Торин открыл глаза, перед его взором спокойно поедал свои поленья огонь, не стремясь вырываться за пределы камина. Рука безнадёжно затекла, он коснулся собственного лица другой. Шрам ныл, как и всегда. * * * Рассеянно теребя уголок потрёпанной по краям и потускневшей от времени карты, Торин вглядывался в неё и ужасно злился. Никак не выходило сосредоточиться. Остаток прошлой ночи после увиденного во сне, таком реалистичном и совершенно непонятном, он провёл, тоскливо потягивая вино. Вино казалось слишком сладким, но вкус заботил сейчас меньше прочего. С горем пополам отогнав тяжёлые мысли о том, что за ерунда крутится в мыслях, он отдал должное памяти бедной Нари. Он узнал её сразу, и без подсказок стражников. По одному только платью узнал. Старая нянька в жизни ни одной мухи не обидела, а тут вдруг такое! Торин склонил голову набок, вглядываясь в карту под другим углом. Вперился взглядом в обозначение склона, там оставил пером жирный крест Харлан. Почему орки уходят? Уходят оттуда, освобождая значительную площадь на западе и уменьшая собственную численность — не слишком, но всё же заметно. Это, безусловно, было хорошо. Для гномов. Только вот двигались они в сторону владений Трандуила — и это было совсем нехорошо. Для всех. Мнительность громко вопила о подвохе. А мысли о Нари всё же не оставляли. Она была в меру вредна и своенравна — как любая женщина, в общем-то. Но вместе с тем, сколько помнил её Торин, — а помнил он её безумно долго — Нари всегда была одной из самых добрых и заботливых женщин. Из-за двери донеслись голоса, король поднял голову, задумчиво поглядел на приоткрывшуюся створку. В кабинет заглянул Кили. — Дозволишь войти? — Торин кивнул, не отрывая взгляда от племянника. Вид его был мрачнее некуда, волосы немного растрёпаны, а лицо помятое — принц явно очень мало спал в эту ночь. Или во многие последние ночи. Голова его была опущена, а тяжёлый взгляд из-под бровей был преисполнен скорби. — Мне донесли о Нари, — пояснил Кили. Король поджал губы, поняв, что верно догадался о его приходе. Жестом он пригласил племянника сесть, тот опустился на стул напротив. — Что творится-то, а? — угрюмо спросил Кили. Торин не знал ответа. Зато знал, что теперь, по крайней мере, сможет хоть немного отвлечься. Он покосился на пузатую бутыль, которую успел достать и откупорить. Молчаливо подвинул пустой и относительно чистый кубок принцу, тот самостоятельно налил себе вина. — Ты же был там, Торин? Ты видел, что произошло? — с мольбой в голове спрашивал принц. — Был, — соглашался Торин. — Но не имею ни малейшего представления о том, что видел. Могу лишь сказать, что это была уже не Нари. Злая магия или… Не знаю. Это напало на девчонку, и счастье, что я подоспел вовремя. Иначе, надо думать, наутро у нас было бы либо два трупа, либо две такие твари. Ну, или один труп и непонятно что, ползающее по горе. Какую именно девчонку он спас от напасти, король отчего-то решил умолчать. Потому что… Он не знал, почему. Просто потому, что устал о ней думать. Не о ней, разумеется, только о тепле. — Похоронить всё равно надобно. Как положено. Торин кивнул, вертя ножку кубка в руке. Старушка была дорога всем и каждому, кто её знал, и невозможно было представить хоть кого-то, кто мог бы желать ей зла. Принцу она была милее других. Она была памятью. Кили подливал себе и королю вина ещё не один раз, пока висело тяжкое молчание. Торин со светлой печалью в сердце вспоминал, как ещё в Синих Горах молоденькая девица гонялась за малолетними проказниками, коими были тогда оба сына его сестры. И ведь не просил её никто, не было особой надобности в няньках: он сам освободил Дис от всех забот, чтобы после смерти мужа она могла заменять обоих родителей детям. А Нари просто по доброте душевной помогала. Нравилось ей возиться. Кили заговорил вновь, он вспоминал, путаясь и теперь грустно улыбаясь, собственные разнообразные шалости. Торин слушал в пол-уха. Нари явилась в освобождённый от власти зверя Эребор с первыми обозами. Не покладая рук она трудилась, продолжая вместе с тем ухаживать за оставшимся королевским семейством, помогала восстанавливать дворец. Первая бутыль опустела уже давно. Следом — вторая. Опустошив третью наполовину, Торин расстроенно покачал головой — кто же теперь станет заботиться о том, чтобы каждая щель в его покоях была заткнута пахучей сушёной лавандой? А принц всё говорил: — Знаешь, как бывало. Я с ужина яблоко принесу, да и забуду. А потом ей отдавал — она ведь как их любила, помнишь?.. Зелёные обязательно, чтоб с кислинкой. Прям как я. И смешно. Дитём был — так она меня теми яблоками всё закармливала, а теперь я… У неё ж и зубов уже не оставалось почти, а яблоки только так уплетала. Любила очень, — Кили прервался, грустно икнул. Покосился на небольшой, хорошо исполненный умелой рукой художника портретик, что стоял, обрамлённый простой деревянной рамочкой и наполовину скрытый сейчас пергаментом в углу стола. Торин этот взгляд поймал и тоже глянул на изображение, хоть обычно этого избегал. И откупорил четвёртую бутыль, несмотря на то, что в голове уже порядочно шумело: вино было креплёным. — Он тогда тоже яблоки любил ведь, — почти шёпотом проговорил принц, — когда малые мы были. Король согласился коротким кивком, сурово поглядев на портрет вновь. Они выпили ещё, безмолвно поминая брата и племянника. Сына. Воина, весёлого и жизнелюбивого принца. Старшего… Тоска и горе по нему давно уж не были свежи. Он пал достойно, но грусть от этого не могла утихнуть. Фили был теперь очередной зияющей дырой в груди короля. Был одной необходимой и исчезнувшей частью его самого. — А Нари, ты помнишь, как она убивалась, когда узнала? Торин помнил очень хорошо. Он вообще отлично помнил множество бесполезной ерунды — дурная способность. Особенно после нескольких бутылок сладкого креплёного вина. Нари, казалось, тогда и состарилась, в один миг, явившись в Эребор и услышав, что Фили погиб. Она с ранней юности одаривала необыкновенной заботой всех и каждого, но сыновья Дис были ей сродни собственным детям, а может быть, братьям — так она с ними возилась. Торин нахмурился: она была действительно замечательной. Ни одной другой женщины, подобной ей, он не знал. Такой, которая могла бы любого одарить светлой заразительной улыбкой, даже если у самой на душе кошки скребут. — И ведь никого у неё не осталось теперь? У Нари? Я так помню, что и замуж она не пошла, хотя желающих там было… Не ошибаюсь я, а, Кили? — спрашивал Торин. Кили покачал головой. — То-то и оно! — Торин вдруг прихлопнул ладонью по столу. Не сильно, от удара вино тихонько плеснуло на дне бутыли. — Ты подумай, до чего страшно. До чего прискорбно помирать в одиночестве! — Об чём вы, дядя? — недоумённо протянул в ответ Кили, озадаченный резкой сменой настроения короля. — Об том, племянник, что мы с тобой не вечные. И не молодеем мы, понимаешь? Ни я, ни ты. Знаешь, я бы, например, с превеликой радостью сложил бы со своей больной головы всё вот это, — Торин обвёл рукой собственный захламлённый стол, — на твою. Только вот больно она у тебя здоровая, как я погляжу. Уйду я, а тебя как оставить? Принц хмуро поглядел на его величество, наклонился ближе к столу, устроил локти поудобнее на столешнице, аккуратно подвинув бумаги. — Не темни ты, Торин. Я пьян, ты… выпил. О чём речь? Торин раздражённо потёр замерзающие руки и пояснил своему незадачливому собеседнику: — Жениться тебе надо, вот о чём толкую. Давно уже надо, и сильно — время-то, оно ж не щадит. И наследника ведь надо! — А ты, смотрю, ловко извернулся, — с усмешкой крякнул Кили. — Самому-то, что ли, не надо? — Мне, Кили, много чего надо. Только моё время давно уж прошло, речь сейчас о тебе. К тому же, вот ведь! Ты есть у меня. — Да разве же я противлюсь, Торин! — с улыбкой всплеснул руками принц. — Махал упаси, я бы женился прямо сейчас! Да только где же взять такую? Чтобы вот это самое… Наследника? — Мало, знаю, мало девиц. А что делать? Ты ведь тоже не из-под коряги какой! Принц Эреборский, тот самый, всё-таки, наследник! — То-то ж и оно, что принц. Только мне что с того? Им ведь принц и интересен. Титул, значит. А сами скучные и глупые, мочи нет. Не цепляют, понимаешь, за душу. А оно ведь хочется, чтоб задор, чтоб огонь в душе какой! Чего бы ради я стану жениться на клуше какой, с которой от тоски на стену лезть охота будет… — Огонь, говоришь. В душе… — задумчиво молвил король. При одном упоминании огня в мысли возвращалась она, и от этого срочно хотелось избавиться. — Скучные, говоришь. Хотел бы я знать, какого такого веселья тебе хочется? Уж не из этих ли, что топорами машут, будто все нитки для вышивки в горе закончились? — Да может, из таких и надо, дядя! Что ж ты… — А то, что не пристало бабе вот это вот! — Торин взмахнул руками, изображая взмах меча, и случайно опрокинул свой кубок. Тяжело вздохнув, он вытер образовавшуюся лужицу тряпицей, которую ловко подцепил из верхнего ящика стола. Глянул на племянника недовольно, а тот отвечал с задором: — А чего пристало? Обмотаться теми нитками с ног до головы и сидеть песни завывать сутки напролёт? — Женщина, Кили, должна радовать. Глаза, разум. Должна быть утешением, пристанищем, если угодно тебе. Любая, пусть и не твоя даже. Вообще, понимаешь? Не понимаешь… Пусть с нитками, пусть с песнями. Красоту нести, понимаешь! Вдохновение, на худой конец. Но не топором же размахивать! Не стоять вот с тобою рядом на поле боя-то, а чтоб ты за неё на этом поле. Чтоб ты знал, что тебе есть, за что биться. Что она где-то там, ждёт тебя. Пока мужики есть, да нас ещё и больше, к тому же, на кой ляд бабе топор, скажи-ка мне? Нет, племянник, им за оружие браться должно, когда выбора не остаётся — там уже не попишешь. А так… баловство это, вот что. Баловство и дурь. — Так это выходит, по-твоему, деве с топором и порадовать тебя нечем будет? — искренне возмущался принц, насупившись. — Она ж мужиком-то не станет оттого только, что оружие в руки возьмет! И спеть сможет, и сплясать. Думаешь, они такие с нитками справиться не сумеют при надобности? Ты погляди на тех, хотя бы, которые с Холмов-то пришли. Такую возьми — она тебя и из ямы вытащит, и со спины прикроет, и тебя потом ещё теми нитками зашьёт, если надо будет. Я тебе так скажу, дядя. Оно когда есть, так там уже плевать — кружева у ней в руках или шестопёр, например. С любовью не спорят. — Ты всегда слишком много внимания уделял этим глупостям, — ворчливо отмахнулся король, и в кабинете вновь воцарилась мрачная тишина. Первым её нарушил Торин, заговорив вновь, теперь куда спокойнее и совсем на другую тему: — Ты неважно выглядишь. Тебя что-то тревожит? — А? Я? Нет… Нет, попросту утомился я. Люди, знаешь, чрезмерно суетливы. Туда ступаешь, как в муравейник, выходит. Окружат, галдят наперебой. Чего галдят — и не разобрать толком, а проблемы-то их всё равно решать надо. Вечно чего-нибудь стрясётся. То дитё убежало потерялось, то кто-то из-за лишней простыни подерётся. Пока оттуда выберусь, уши в трубку крутятся, и голова по швам лопается. Король поглядел на него серьёзно и с сочувствием. А следом вдруг резво поднялся с места, с грохотом отодвинув свой стул, упёрся ладонями в стол. Голова порядком полегчала от выпитого, и Торин, усмехнувшись, пробасил: — Так. Пойдём. Вставай, вставай! Проблемы, там, понимаешь, муравейник, чтоб его. А ну поднимайся, я говорю! Сейчас дядя покажет тебе, как любые проблемы в два счёта решаются!