Настоящие чудовища

Доктор Дитон выключил подсветку в микроскопе, убрал стекла, которые изучал вот уже два часа, в ящик к остальным и устало потер переносицу. Снова тупик. А ведь казалось, они на верном пути. Наконец-то удалось добиться стабильных восьмидесяти семи процентов совместимости, все показатели держались в допустимых пределах. А потом в один день подсаженный материал донора убивает клетки реципиента. Да что же они упускают? Уже второй виток эксперимента, а результата до сих пор нет. Он откинулся на высокую спинку удобного кресла и вздохнул. – До сих пор без сдвига? Все разочарование, все переживания, которым Дитон позволил проявиться на своем лице, пока он находился в одиночестве, мгновенно скрыла отстраненная дежурная полуулыбка, когда он обернулся и взглянул на вошедшую. Короткая стрижка, строгий костюм – юбка, приталенный пиджак и наглухо застегнутая под горло блузка – элегантно облегающий удивительно стройную для сорокапятилетней женщины фигуру. Твердый, безжалостный взгляд, идеальный даже в столь позднее время макияж. Виктория, невестка владельца «Арджент Рисечинз», пугала Дитона больше, чем оба их подопытных образца в период срыва. – К сожалению, да. Он машинально пригладил короткую аккуратную бородку – в ней начали серебриться отдельные волоски, что, по мнению Дитона, неплохо сочеталось с его светло-коричневой кожей – поднялся и пригласил Викторию в смежное помещение, «кабинет наблюдений», как он называл его про себя, чтобы вручить ей очередной недельный отчет. Распечатка на шести листах, подшитых в мягкую папку: из-за боязни взлома и утечки информации компьютеры лаборатории не подключали к общей сети, а вынос данных на любых электронных носителях был запрещен. Одного промаха несколько месяцев назад им хватило, и хотя видео с анонимного сайта удалили почти сразу же, его успело посмотреть и скопировать достаточное количество людей, чтобы вопросы долго еще не смолкали. Даже правдоподобная легенда о шимпанзе не всех удовлетворила. – Заказчики ждут от нас стабильных положительных результатов. Дитон проследил, как Виктория взяла со стола карандаш и подушечкой указательного пальца проверила, остро ли заточен грифель. – Так у нас в приоритете волшебное лекарство от всех болезней, – уточнил он. – Или мы полностью переключились на создание универсального солдата? – Для компании одинаково важно и то, и другое. – У меня по-прежнему нет альфы. Без него я полагаюсь исключительно на научные достижения, а это непросто. Единственная стая, обитавшая в Бикон Хиллс, уничтожена. Хотя Джерард утверждал, что никто не пострадает. А между тем, Кейт даже при мне не раз утверждала, что нельзя поступаться вековыми семейными традициями в угоду науке. Если бы вы восприняли ее обещания взять все в свои руки всерьез... – Мы не могли предугадать, что она зайдет столь далеко, – Виктория вернула карандаш к стопке распечаток, на полях которых, рядом с таблицами, схемами и диаграммами, рукой Дитона были сделаны пометки, понятные лишь ему одному. – Ее излишне импульсивный поступок лишил нас стартового капитала, столько прекрасных образцов утеряно. А единственный выживший представитель стаи остался бетой. – Мальчишке на тот момент едва исполнилось шестнадцать, – Дитон устал объяснять одно и то же по нескольку раз. – В таком возрасте альфами становятся только посредством убийства. Возможно, у него получилось бы перенять силу от кровного родственника после смерти матери, будь он хотя бы на четыре года старше. Все редкие случаи подобной преемственности зафиксированы именно с двадцати, Марин собрала наиболее полную статистику. Однако Дерек – бета. Сильный, молодой, выносливый. И его неполноценный статус тормозит эксперимент, все опыты по искусственному обращению оказались провальными. Я сдвинусь с мертвой точки, только если в Центр наконец-то доставят настоящего альфу. – Ты знаешь, насколько это сложно. Мы три года искали тихий и маленький городок, вроде Бикон Хиллс, где не станут задавать лишних вопросов. Да еще с такой многочисленной стаей. Сестра Криса подвела нас. Но твоя сестра, Дитон, принесла нам нечто особенное. Ценное. Мы обязательно найдем применение ее находке. Любую силу можно подчинить. Любого монстра можно выдрессировать. Надо лишь отыскать единственно верный для этого способ. Теперь я рада, что Марин не ушла с должности школьного психолога и обратила внимание на сына шерифа. Хотя изначально я и настаивала на том, что она должна работать у нас вместе с тобой. Ваши знания об оборотнях не должны пропадать впустую. Придерживаться нейтралитета, ведя только научные наблюдения, в вашем случае было бы глупо. Ты выбрал правильную сторону. Виктория взяла из общей стопки одну из тонких разноцветных папок, открыла и принялась перебирать фотографии, лежащие между отчетами. Под первым же перевернутым листом обнаружились портреты двух подростков, прикрепленные блестящими скобами к их медицинским картам: почти ровесники, с разницей лишь в год, шестнадцать и семнадцать лет, один неестественно бледный, с темными кругами под глазами, второй хмурый, с хищными чертами лица и полным непокорной ненависти взглядом. Оба бриты наголо, в белоснежных, едва ли не сверкающих от идеальной стерильности рубашках без воротников. Самое начало эксперимента. Она захлопнула папку и вернула ее обратно на стол. – В такие дни, как этот, я не понимаю ни Джерарда, ни Криса. Если бы зверь убил мою дочь и сестру, я бы наплевала на все деньги мира, на всю выгоду от проекта и придушила бы эту тварь голыми руками. А с ним не перестают нянчиться. – Дерек мстил за семью. – Он животное. И с ним надлежит обходиться соответствующим образом. Мы найдем альфу. Если нынешняя охота Криса и Джерарда окажется удачной, мальчишка станет бесполезен. Да он и сейчас бесполезен, провал за провалом. Даже то, что он урожденный, не помогает. Когда придет время от него избавиться, я лично прослежу, чтобы через его тело пропустили ток достаточной мощности, способный заживо изжарить даже такого упрямого звереныша, как он. Холодная расчетливость и самая настоящая кровожадность Виктории беспокоили Дитона куда сильнее, чем одержимость Джерарда результатами исследований, равнодушное согласие Криса со всем, что делалось, и его собственное, хоть и косвенное, участие в происходящем. Дитон ощутил укол совести. Он ведь общался с Хейлами, даже пользовался некоторым доверием Талии. И не думал, что однажды предаст их. А потом он узнал о болезни Марин. Неоперабельная опухоль и метастазы в мозгу. Не больше пяти лет – такие прогнозы единогласно давали врачи, если отказаться от лечения. Или можно лечь в клинику, и тогда срок продлится до семи или даже десяти лет – с постоянными уколами, на аппарате жизнеобеспечения. Марин выбрала первый вариант: жить, делая вид, что она в порядке, а после сгореть за несколько месяцев. И тогда же, так совпало, в Бикон Хиллс приехали Ардженты. Джерард пригласил его на ланч в самый дорогой ресторан города и, не таясь, выложил все. Чем занималась его семья, для чего он на самом деле выкупил исследовательский центр. Признался, что слышал о частных исследованиях Дитона и Марин в области, которую многие считают сверхъестественной. Сказал, что ему известно об истинной природе Хейлов, и что он хочет использовать ДНК оборотня для создания идеального лекарства, которое обязательно спасет его сестру. Как и множество других людей по всему миру. Излечивая, но не обращая. О том, что существует второй заказ, от военного ведомства, – солдат, обладающий силой и выносливостью намного превосходящими общепринятые человеческие нормы, отлично ориентирующийся в темноте, вооруженный острым обонянием, идеальным слухом, сверхреакциями и регенерацией, но не подверженный влиянию звериной составляющей оборотнической натуры, не зависящий от полнолуний, не боящийся аконита, омелы и рябины, наученный беспрекословно подчиняться, выполняя любые приказы, – Дитон узнал уже после того, как дал согласие на участие в эксперименте и подписал целую стопку документов о неразглашении. А на словах пообещал держать их разговор в тайне от Талии Хейл. Как гарант безопасности Марин. Он был ученым, исследователем – и, конечно же, он хотел сделать мир лучше, безопаснее. Но он не предполагал, что первый же шаг в этом направлении приведет к такому количеству смертей. Самое странное – это он осознал много позже – ему даже не пришло в голову задаться вопросом, почему Хейлам не предложили добровольное участие в проекте. Точно так же он не подумал, что в крайнем случае можно было напрямую попросить Талию об укусе для Марин. Он бы нашел способ уговорить их обеих, и тогда его руки не оказались бы замараны кровью. Вернее, пеплом. Той ночью два года назад что-то пошло не так. Стая пыталась уйти через тайный ход, но вмешалась Кейт. Пожар, вспыхнувший сразу в нескольких местах, охватил пламенем все три этажа, и из огненного ада никому, кроме Дерека, выбраться не удалось. Талия успела вытолкнуть его – пока рябиновый круг не сомкнули окончательно, запирая всех в доме. Почему она так поступила, выбрала именно его, Дитон, как не старался, постичь не мог. Дерек оказался ближе? Был чем-то важен? Он столько раз анализировал, пытался разобраться, вспоминал, как мальчишка сопротивлялся, рвался обратно, умолял заменить его одной из сестер – но что он мог противопоставить силе альфы и тем более силе материнской любви, спасающей своего ребенка? Дерека в тот раз упустили, а вот год спустя сбежать ему не удалось – хотя охоту вели уже не на него, а на сына шерифа. Стайлз казался чем-то непонятным: не оборотнем и не человеком. Марин в течение долгих месяцев отмечала его странности и заметила, как он подстроил несколько несчастных случаев – не смертельных, но явно нацеленных на то, чтобы причинить боль. Чужие страдания словно бы подзаряжали его. После предоставленных ею отчетов в Центре решили, что он им необходим. Все непознанное должно быть досконально изучено, использовано, а после, по возможности, надежно заперто. Или уничтожено. Таково их правило. За Стайлзом следили, выбирая подходящий момент для изъятия. О похищении старались вслух не говорить. И когда тот, явно чем-то раздосадованный, выскочил из дому на ночь глядя и выехал в сторону заповедника – план привели в действие. То, что им удалось сорвать двойной куш, стало понятно только у развалин дома Хейлов – потому что там же обнаружился и Дерек. Он вернулся в город месяц назад, и через два дня в лесу нашли мертвую Кейт. Хоть коронер и объявил причиной смерти нападение пумы, одного беглого опытного взгляда на тело оказалось достаточно, чтобы понять: клыки и когти большой кошки здесь не при чем, Кейт убил оборотень. С тех пор Дерек ловко скрывался, избегал любых ситуаций, когда его могли застать врасплох. За год, проведенный в бегах, он многому научился. Только из-за Стайлза, которого он почему-то вздумал защитить – Дерек даже попытался припугнуть его раздраженным: «Здесь частная территория, проваливай!» – попался. Не оттолкни он его вглубь дома и не полезь на рожон, выигрывая для чужого побега время, успел бы уйти. Но жертва оказалась напрасной: схватили и его, и Стайлза. – Ты снова подпустил их друг к другу? Я же запретила нарушать карантин. Хочешь спровоцировать повторный срыв? Дитон проследил за ледяным взглядом Виктории: просто удивительно, как под ним не раскололся один из экранов, на который она смотрела, и где на паузе замерла запись – момент, когда Стайлз обхватывал Дерека за плечи и тянул к себе. – Это из архива полугодичной давности. Хочу повторно изучить динамику их взаимодействия. На лице Виктории не отразилось ни единой эмоции. Вид двух подростков, совсем еще детей, цепляющихся друг за друга – Дерек в больничной сорочке, с голыми коленями, бледный, измученный, а Стайлз елозит рядом и пытается помочь, – даже и близко не задел ее, оставил абсолютно равнодушной. А ведь она сама была матерью. – Мы уже год кормим их зря. Еще месяц без положительной динамики, и я подниму вопрос о списании Хейла. Давно пора вплотную заняться вторым. Все ресурсы уходят на бесполезного бету. Дитон отвернулся от монитора. Он прекрасно помнил, что происходило до – и особенно после – остановленного момента. Виктория не права, Дерек необходим, если они хотят сохранить Стайлза – такого, каким он был большую часть времени. К окончанию четвертой недели изоляции стало понятно, что выводы Марин верны, и обычной пищи ему недостаточно. Он уже не грозился, что отец в два счета найдет его, «и вот тогда, ублюдки, вы попляшете». Сдавал прямо на глазах, осунулся, побледнел еще больше, истончился, будто собирался и вовсе исчезнуть, рассыпаться от любого неосторожного прикосновения, все чаще стал утыкаться носом в подушку, едва передвигался от слабости. И жадными, лихорадочно блестящими глазами пожирал Дерека: когда того возвращали обратно после очередного забора образцов. Самого Стайлза к тому времени все еще возили только на медицинские обследования, проводили несложные тесты и сравнивали результаты с описаниями из Бестиария. Старинный рукописный фолиант, хранящийся в семье Арджентов, однажды принес сам Джерард: для оцифровки ценнейших материалов и занесения их в информационную базу Центра. Он всерьез настроился перейти от истребления к практическому использованию сверхъестественных существ. А чтобы понять, чем может быть полезен Стайлз, следовало вначале определить его точную видовую принадлежность. С Дереком таких проблем не возникало. Они доподлинно знали, кто он – так же как и то, для чего он им нужен. Подопытных разместили на самом последнем, четвертом, специально оборудованном подземном уровне. Единственный способ попасть к ним – не спуститься по лестницам или в лифте, а поднять блок с нужной камерой, или сразу несколькими, к лабораторно-исследовательскому подуровню, так же спрятанному под землей. Иначе внутрь не войти. И не выйти. Безопасность продумывалась до мелочей. Любые контакты сведены к минимуму. Даже запечатанные контейнеры с едой доставлялись три раза в день по специальному желобу, слишком узкому, чтобы его можно было использовать для побега. Лишь немногие из работников Центра знали о наличии четвертого уровня, и тем более о том, для содержания каких существ он спроектирован. До сих пор были заняты только две соседние камеры-соты из семи. Просторные, светлые, они граничили прозрачными перегородками, которые, как и остальные пять стен, а также пол и потолок, были достаточно прочны, чтобы даже сильному альфе, окажись он в Центре, пришлось изрядно потрудиться, пробивая их – спасибо последним научным разработкам и технологическому прогрессу. Но все же основной расчет был сделан на то, что агрессию дикого зверя будут сдерживать не крепкие стены, а электричество. Оно же использовалось и для наказания при непослушании. Все поверхности внутри камер были токопроводящими, покрытыми тончайшей, едва различимой невооруженным глазом сеткой. По ней пускался разряд электричества, смертельный для человека и весьма болезненный для оборотня: достаточный, чтобы лишить его способности двигаться, а значит, и сопротивляться. От специальных, бьющих током ошейников отказались почти сразу же. Дерек был достаточно силен, чтобы сорвать такой с себя даже под воздействием электричества, доказывая, что какое-то время может противостоять прошивающими тело импульсами, а Стайлз и без того был крайне слаб и не выглядел опасным. Когда же выяснилось, что электричество на него не действует, для его усмирения подобрали иные способы. Можно наполнить камеру усыпляющим газом – на оборотней он не действовал, а вот на Стайлзе срабатывал безотказно. Держать впроголодь. Перестать чередовать циклы сна и бодрствования, как когда-то сделали с Дереком, обучая «послушанию», а на самом деле едва не сведя с ума. Или пообещать рассказать об отце в обмен на требуемое поведение. Тогда они еще не знали, что и эти методы однажды могут не сработать. Дерека же удары тока могли достать всюду и в любое время. Даже на низкой узкой кровати. Пока он корчился в конвульсиях, скрежеща плотно стиснутыми зубами, пережидая последствия, и пытался восстановиться, блок с камерой поднимали на лабораторный уровень. У ассистентов оставалось ровно двадцать три секунды, чтобы войти и сделать укол в основание шеи с замедляющей регенерацию сывороткой, уложить безвольное тело на каталку и перевезти в операционную. Там его надежно фиксировали на специально оборудованном столе, спиной вверх, и подключали к аппарату, насыщающему кровь физраствором с добавлением вытяжки аконита. Доза была выверена так, чтобы Дерек оставался на грани сознания, не дергался и не мешал. Но, даже используя аконит, приходилось действовать крайне негуманным способом. Несложный укол, которого оказывалось достаточно, чтобы произвести у пациента-человека забор спинномозговой жидкости, а затем позволить ему уйти на своих двоих, с оборотнями из-за их ускоренного восстановления не срабатывал. Пусть регенерация и была сильно замедлена, организм – или же сам Дерек – продолжал бороться. Иглы, используемые в больницах для подобных процедур, выдавливало из тела до того, как они успевали проткнуть кость на достаточную для пункции глубину, а увеличение концентрации аконита в крови грозило комой и последующей смертью подопытного. Поэтому делались многочисленные глубокие надрезы вдоль позвоночника, ткани раздвигались, обнажая позвонки, работали помпы, отсасывающие кровь, сразу в нескольких местах сверлилась кость – без анестезии, потому что на оборотней обезболивающие препараты толком не действуют – и выкачивался не литр, не два, а гораздо больше. Оператор, контролирующий работу хирургической машины, прекращал операцию только после того, как Дерек отключался. А выдержать он мог долго. Во время процедуры он дрожал на столе, его кожа блестела от обильной испарины, все знали, что он испытывает чудовищную боль – но ни разу никто от него даже звука не услышал. Дерек только насквозь прокусывал прочную капу, которую ему насильно заталкивали в рот, чтобы он не обломал клыки, и крепко зажмуривался. В такие минуты на Дитона накатывали жалость и сострадание – вместе с запоздалым, отдающим гнильцой чувством вины. Но из костного мозга Дерека выделяли стволовые клетки, особенные, как и все в оборотнях. Именно они, как предполагалось, хранили секрет регенерации и иммунитета перед любыми заболеваниями. Дитон даже испытывал нечто вроде благодарности к своему подопечному – неправильной, извращенной – ведь если удастся создать идеальное лекарство, жертва, принесенная Дереком, спасет не только Марин, но и тысячи других жизней. Почему-то он был уверен, что из Центра того выпустят только запакованным в черный пластиковый мешок. После очередного забора образцов Дитон решил проверить теорию дополнительных источников питания для Стайлза, выдвинутую Марин еще на начальных этапах наблюдения за ним. Его состояние ухудшилось почти до критического, и нужно было спешно что-то предпринять. К счастью, у них имелся кандидат, испытывающий периодическую сильную боль. По окончании процедуры Дерек мог неподвижно пролежать часов пять, приходя в себя и восстанавливаясь, а значит, опасности не представлял. Перегородку между камерами убрали – и Стайлз, едва сдерживаясь, стараясь не сорваться с места, ступил на чужую территорию. Он вел себя так, будто уже учуял добычу, но еще не знал, хватит ли у него сил и ловкости, чтобы отхватить кусок посочнее. Круги, которые он нарезал, приближаясь к потенциальной еде, становились все уже, а движения – увереннее. Если бы Дитона на тот момент попросили выбрать зверя, наиболее точно характеризующего Стайлза, он, не задумываясь, назвал бы лисицу. И вовсе не из-за подозрений в том, что Стайлз мог оказаться как-то связан с кицунэ. Просто его повадки действительно походили на лисьи. Дерек, одетый лишь в медицинскую сорочку с короткими рукавами и завязками на спине, неподвижно лежал на кровати и внимательно следил за гостем. Наверняка тот почувствовал его беспомощность – потому что осмелел, подобрался вплотную и, сверкая жадным, голодным взглядом, почти осязаемо ощупывающим раскинувшееся перед ним тело, потянулся к нему. Издав короткий, захлебывающийся нетерпеливым предвкушением стон, Стайлз впал в некое подобие транса, уложил ладони поверх повязок, прикрывавших длинные порезы, и по его дрожащим рукам заструились темно-красные нити, делая видимыми каждую вену под кожей, – только сейчас по ним текла не кровь, а нечто очень нехорошее. Дерек дернулся, попытался отстраниться, выпустить когти и отогнать «кормящегося» им Стайлза – но, видимо, боль только усилилась, потому что он почти сразу же сник, даже тихонько заскулил, не сдержавшись, и если бы не микрофоны, усиливающие звуки, Дитон не услышал бы его. А потом Стайлз удовлетворенно, сыто выдохнул и улыбнулся. Его кожа заметно порозовела, круги под глазами, превращавшие его в настоящего зомби, сошли, и он в последний раз, смакуя послевкусие, провел ладонью вдоль позвоночника Дерека, прикусившего край подушки, чтобы поглубже затолкать обратно в горло вырывающиеся у него болезненные стоны. Темные нити с рук Стайлза исчезли, он несколько раз моргнул – и будто бы очнулся. Обвел непонимающим взглядом чужую камеру, соображая, как он мог в ней оказаться, и с ужасом уставился на Дерека. Тот лежал неподвижно, с зажмуренными глазами, а повязки на его спине из белых превратились в красные, швы, которыми скрепили края порезов, разошлись. – Прости, прости, чувак... – сбивчиво затараторил Стайлз и отдернул руки. – Обычно я контролирую себя, питаюсь маленькими порциями и никогда вот так, да еще с прикосновениями. Впервые дотронулся, сам не верю, что сорвался, не удержал контроль, меня словно вырубило, что-то щелкнуло в мозгу... И черт. Все стало настолько ярким, идеальным... Как знал, что нельзя даже пробовать, не поддавался на уговоры. Это ж как мега-наркотик, мгновенное привыкание. Но они мне только кашу с цыпленком подсовывали, конечно, цыпленок это тоже вкусно, но мне и другая пища нужна... Эй, не молчи, ты хоть живой?.. Черт, ты же не умираешь? Дерек слабо шевельнул пальцами и приоткрыл глаза. – Когда-нибудь я покажу тебе, что чувствуешь, когда тебя сжирают заживо. – Уфф... – Стайлз осел на пол и привалился плечом к кровати. – Ну здравствуй, сарказм, что ли. Думаю, это хороший знак. Раз злишься, значит, помирать не собираешься. Ты снова меня спас. Да у тебя комплекс героя, чувак! Хотя ты не очень-то в этом хорош, уж не обижайся, но мы же оба здесь застряли. Но ты здорово выручил меня сейчас. Я реально собирался ноги протянуть... Ты хоть знаешь, что ты? Я вот не могу сказать, как по-научному называется то, во что я превращаюсь, когда голоден, и верх берет вроде как моя темная сторона. Во мне засела какая-то до жути хитрая хрень. Ничем толковым не делится, только путает и подставляет. Прикинь, я даже веду задушевные беседы с самим собой, словно настоящий псих! А с тобой что не так? Ну, кроме того, что ты учился на класс старше в той же школе, что и я, и подозрительно отпадно играл в баскетбол? – Стайлз с любопытством окинул его взглядом. – Эй, мы же соседи по аквариумам, сам знаешь, заняться тут особо нечем, так что наблюдение за тобой теперь мое единственное хобби. И я видел не только, как ты истязаешь свое тело всеми этими отжиманиями и прочими упражнениями – должен сказать, я впечатлен, мне б твои выносливость и упрямство, чувак, – или отправляешься за перегородку, чтобы отлить, но и на твои клыки с когтями, которые ты выпускаешь в периоды особо хренового настроения, успел полюбоваться. Ты в курсе, что у тебя уши смешные? И сейчас, и когда они становятся по-лереконьи острыми. Хотя лепрекон из тебя бракованный, уверен, они не обрастают в таких количествах шерстью. И вот что странно, я однозначно переел, никогда столько боли за раз не вытягивал, но чувствую, что я – это все еще я. А ведь раньше, едва превышу норму, с трудом мог удержать контроль. Ты как-то очень правильно на меня влияешь. Ну, колись, в кого ты превращаешься? Тебе-то я признался, что вроде как лис. – Если не заткнешься, я поднапрягусь и превращусь в волка. Злого и очень быстрого. И прежде чем меня шарахнут током, успею дотянуться до твоего горла. Зубами. Дерек все еще лежал неподвижно, но по окрепшему голосу можно было догадаться, что силы к нему возвращаются. Удивительно, – Дитон тогда сделал пометку в журнале наблюдений – выглядело так, словно вместе с болью Стайлз выкачал из его тела и весь дурман, остававшийся в крови после аконита. – Типа как оборотень-волк? Настоящий? С хвостом и завываниями на луну? Круто. Если бы эта хрень не поселилась во мне, не поверил бы никогда. А ведь хорошо, что нас регулярно бреют под машинку, иначе я стал бы беспокоиться о блохах. Эй, не щелкай зубами!.. Я же тебя отвлечь пытаюсь. Так перетерпеть проще. Прости, что заставил заново пережить ту боль. Да еще и усилил в разы. Я в курсе, как действую на людей. Или, в твоем случае, на не-людей. У меня правило есть. Никогда не хватаюсь руками за тех, из кого тяну боль, от прикосновения в разы хуже становится. Только сегодня не удержался. Не соображал из-за голода, будто во мне одни примитивные инстинкты остались. Не знаю, что они с тобой делают, но всякий раз, когда тебя притаскивают обратно, ты выглядишь крайне паршиво. – У меня голова раскалывается. Умолкни. – Слишком громко говорю? У оборотней такой чуткий слух? – А еще – неконтролируемые вспышки ярости. Судя по довольному выражению, промелькнувшему на лице Стайлза, тот явно придумал достойный колкий ответ, но Дерек так выразительно посмотрел на него, что вмиг отбил желание и дальше донимать его бестолковой болтовней. Или же, предположил Дитон, Стайлз понял, что тому действительно все еще плохо. В то время как ему неоправданно хорошо – за чужой счет. Дальнейшее наблюдение становилось нецелесообразным, проблема с дополнительным питанием для Стайлза благополучно разрешилась, и Дитон произнес в микрофон: – Объект номер один, вернитесь к себе. Стайлз замешкался. Объектом «номер один» был он, на его белой рубашке, заправленной в такие же ослепительно-белоснежные штаны, красовалась большая черная единица. Все рубашки и майки Дерека были помечены аккуратной цифрой 2. – Иначе мне придется включить ток, что навредит объекту номер два, – подстегнул его Дитон. Стайлз сжал напоследок ладонь Дерека, еще раз извиняясь, и вернулся на свою половину. Перегородка бесшумно скользнула на место, вновь разделяя их. А спустя час Дитон сделал новую пометку в журнале наблюдений за объектами: Дерек смог самостоятельно встать. Так быстро он еще ни разу не восстанавливался. После столь удачного взаимодействия Дитон взял за правило подпускать их друг к другу регулярно, чтобы Стайлз хотя бы раз в неделю мог подкормиться. И если вначале он накинулся на Дерека, потеряв от голода всякий контроль, то во второй заход присел перед кроватью и осторожно поинтересовался: – Можно?.. Дерек в ответ лишь слабо кивнул – на разговоры сил не осталось. В третий раз Стайлз действовал еще смелее и, прежде чем положить ладонь на свежую повязку, проследил пальцем спирали татуировки, украшавшей тело Дерека между лопаток: черный узор выглядывал из-под разъехавшейся на спине сорочки. А еще Стайлз набросил ему на ноги и поясницу тонкое одеяло, скрывая его наготу. После операционной Дерека не переодевали, он всегда самостоятельно сдирал с себя больничную распашонку вместе с пластырями и бинтами и натягивал белье и штаны, когда к нему возвращались силы. Кормясь, Стайлз всегда старался закончить поскорее, но Дерек все равно подрагивал от заново прошивающей тело боли. Возвращалось каждое мгновение – когда руки и ноги сдавливали зажимы, к спине прижимался холодный металл, когда его резали, сверлили кость, когда вводили иглы, а аконит в крови тормозил исцеление. А еще ныла потрепанная гордость. Только он ни разу не отказал Стайлзу, не прогнал его – видимо, сказывалось то, что они оба сидели в одной лодке и вместе шли ко дну. К тому же они быстро сообразили, что подобный странный, противоестественный симбиоз взаимовыгоден: Стайлз утолял голод и каким-то образом умудрялся сохранять свою человечность (впервые о проблеме с самоконтролем Дитон узнал из таких вот подслушанных бесед), не боялся есть с запасом и прикасаться, говорил, что его словно что-то удерживает, не позволяет сорваться за грань, а Дерек, хоть и через новую болевую атаку, гораздо быстрее восстанавливался. Ради этого он готов был терпеть и вдвое большую боль – собственная слабость его бесила. Возможно, была еще одна причина, негласная, но удерживающая их друг подле друга намного прочнее: бесценные двадцать минут разговоров, которые позволял им Дитон после. Перегородка между камерами была звуконепроницаемой даже для чуткого слуха оборотня, и если Стайлза изредка водили на беседы к доктору Моррел, на которых та старалась узнать о нем побольше, полагая, что ей, как женщине, он будет хоть немного доверять, то Дерек ни с кем, кроме своего соседа, не говорил уже очень давно. Переломный момент в их общении наступил, когда «объект номер два» не снимали с операционного стола на протяжении шести дней, делая лишь короткие перерывы, чтобы дать хотя бы частично восстановиться. Наконец-то опыты дали стабильную положительную динамику: у них появился первый искусственно обращенный. Бездомный, которого никто не хватится. Чтобы поддерживать его в жизнеспособном состоянии постоянно требовались свежие образцы. Они только отрабатывали технологию синтеза сыворотки из замороженных клеток и не хотели рисковать. Когда спустя семьдесят два часа – критический срок, после которого донорские клетки либо полностью приживались, либо атаковали организм носителя, убивая его – новоявленный оборотень был все еще активен, к эксперименту подключили добровольца из числа военных. Дитон предпочел бы продолжить работу с первым подопытным, но подобранный на улице бродяга оказался психически нестабилен, а с новоприобретенной силой еще и крайне опасен. Его изолировали, а эксперимент продолжили. Результат удалось повторить, первую фазу можно было считать проведенной успешно, полным ходом шла подготовка ко второй: выделению из сыворотки компонентов, ответственных за обращение, чтобы подобрать к ним блокираторы, при этом сохранив силу, присущую оборотням, и их способность к регенерации. Одновременно, гонясь за статистикой, начали готовить еще двоих добровольцев. В конце концов, Дитону пришлось вмешаться, даже пойти на конфликт с Джерардом – иначе изрезанный, под завязку напичканный аконитом мальчишка не выжил бы. Все-таки Дитон был ученым, а не живодером. Если не подключать к эксперименту новых участников, уже имеющихся образцов должно хватить до полного восстановления донора. К тому времени Стайлз сидел на голодном пайке две недели, и подпускать его к Дереку было опасно. Но он яростно колотил кулаками по перегородке и кричал в одну из многочисленных камер, следящих за ними круглосуточно: – Пустите меня к нему! Я не голоден! Просто пустите. Прошу вас. Ну же!.. Ему хреново, да он едва дышит и лапы сейчас протянет! И черной гадостью заблюет ваши белоснежные простыни и натертые до блеска полы! Будто я не знаю, во что превращается его кровь после этого вашего аконита! Да от нее зубы сводит. Какие же вы ублюдки... Рядом с ним должен кто-то быть! Дитон тогда сдался – а еще им овладел научный интерес – и объединил обе клетки в одну. Стайлз плюхнулся на колени рядом с кроватью Дерека, потянулся к нему – и стрельнул злым, гневным взглядом в камеру слежения, когда от его прикосновения попытались неловко отстраниться: закрыться, спрятаться, словно Дерек никому уже не доверял. Или не осознавал, что протянутая к нему открытая ладонь не обязательно должна нести боль и новую порцию мучений. – Тише... – успокаивающе зашептал Стайлз. – Это всего лишь я. И ни одного засранца из тех, что так любят копаться в твоем позвоночнике. Я не сделаю плохо. Никаких завтраков или обедов за твой счет, обещаю. Просто разреши мне позаботиться о тебе. Ага, вот так. иллюстрация от Tish Addams: http://i.imgur.com/783jEJP.jpg Он пересел на кровать и осторожно потянул тяжело дышащего Дерека за плечи, предлагая свои колени в качестве подушки. А когда тот закрыл поблекшие глаза, больше не пытаясь протестовать – может, у него и сил ни на что уже не осталось – принялся бережно поглаживать ежик его коротких волос. Поддавшись теплоте прикосновений и незатейливой ласке, Дерек немного расслабился, задышал тише, хрипы уже не казались столь страшными, словно его легкие кто-то изодрал в болтающиеся на ветру лоскуты, и Стайлз осмелел. Стер крупные капли пота, блестящей россыпью покрывшие его лоб, повел тыльной стороной ладони по заново отросшей щетине – из-за нее Дерека таскали на «гигиенические процедуры» втрое чаще, чем его – взялся за руку, легонько сжимая запястье и пытаясь уследить за хаотичными скачками пульса. Было что-то неправильное в том, чтобы наблюдать за ними в такой почти интимный момент: видеть Дерека настолько доверившимся, а Стайлза по-настоящему обеспокоенным, растерянным, пытающимся хоть чем-нибудь помочь. Они же всего лишь подростки, им бы в игры на приставке резаться или хвастать друг перед другом, с какой девчонкой на первое свидание сходили. Но полностью отказаться от наблюдений Дитон не мог. Он сдержанно вздохнул, переключил камеры в инфракрасный диапазон – и выронил ручку, когда увидел нечто поистине невозможное. Стайлз обнимал Дерека не только руками. Он бережно обернул вокруг его тела широкий, действительно похожий на лисий, хвост. Дитон трижды перепроверил. Каждую из подключенных камер. Картинка в инфракрасном спектре не менялась: длинный, не видимый обычным зрением, переливающийся жаркой пульсирующей теплотой, отлично различимый со всех ракурсов красно-оранжевый хвост не исчезал. Он лежал на пояснице Дерека, укрывая его еще одним согревающим прикосновением. Стараясь не поддаваться щекочущему предвкушению от близости разгадки, Дитон пододвинул к себе рабочий ноутбук и открыл файл с Бестиарием. Выходит, он ошибался, когда продолжал настаивать, что Стайлз играет с ними, водит за нос, прикидываясь тем, кем на самом деле не является, и его все-таки можно причислить к редким носителям лисьего духа? Да, ему, как и некоторым видам кицунэ, электричество нипочем, и сам он не раз заговаривал о себе, пусть и в третьем лице, как о лисице – но ведь в его истории накопилось столько нестыковок. Кицунэ не становятся в одночасье. Никакого укуса, как у оборотней. Никаких спящих до совершеннолетия сил, а потом чудесное пробуждение в окружении лисьих хвостов. Существует единственно известный способ: нужно таковым родиться. Семья же Стайлза – обыкновенные люди. И сам он, по его словам, до определенного момента, оставался человеком. Зато, если удастся выяснить реальную причину, повлекшую такие изменения, они могут попытаться вывести искусственных кицунэ. Пока же сам Стайлз намекал на одержимость – в подкупающих искренностью разговорах с Дереком, которые, впрочем, не всегда удавалось подслушать, и в туманных отговорках перед Марин. Водя пальцем по тачпаду, Дитон нашел раздел, описывающий иных лисиц – темных, жестоких, питающихся страхами и чужой болью. Ногицунэ. Как любому паразиту им требовался носитель, лучше всего человек, сам каким-то образом призвавший тьму, впустивший ее внутрь. Он уже и не помнил, сколько раз примерял этот образ на Стайлза. Только вот Стайлз, заботливо убаюкивающий Дерека, в тот момент едва ли походил на одержимого демоническим духом. Разве такого, как он, можно назвать злобным, расчетливым существом, заинтересованным в причинении одних лишь страданий? Но увидев горящий теплом хвост во всей красе, Дитон отбросил последние сомнения, вспомнив, как в самом начале эксперимента Стайлз изрядно понасмехался над ним. С десяток медицинских обследований – и каждый раз абсурдно противоречивые результаты: от «полностью здоров» до «опухоль головного мозга». Когда же свистопляска с диагностированием едва не свела всех с ума, он догадался найти в больничной базе госпиталя Бикон Хиллс историю болезни миссис Стилински. Как только документы, хоть и добытые незаконно, оказались на руках, изматывающая игра в «Угадай, что будет сегодня – очередное злокачественное новообразование или абсолютно здоровый мозг» прекратилась. Стайлз в точности копировал симптомы болезни, от которой умерла его мать. Вплоть до идентичности результатов МРТ. Обман раскрылся, и он тут же признал поражение. Но лишь в этом раунде. Заканчивая игру, Стайлз показал, что приберег в рукаве особенную карту. Как только Дитон получил результаты последней томографии, тот поднял на него полный сочувственной фальши взгляд, от которой в дрожь бросало, и с обезоруживающей, елейной искренностью поинтересовался: «Еще одно подтверждение, что случай безнадежен, не так ли, доктор?» Новая томография не имела ничего общего с прежними, но именно тогда Дитон осознал, что перед ним сидит существо куда более опасное и коварное, чем оборотень, имевший полное право ненавидеть его за причастность к гибели всей своей семьи. Он уже видел подобный результат – на снимках сестры. Издевка, мелькнувшая в глазах Стайлза, лишь подтвердила, что тот во всех красках прочувствовал, какую душевную боль причинил своей выходкой. И ему это доставило удовольствие. Он даже облизнулся. Поэтому все его показное сопереживание, участие – очередная ширма. Маска. Им попался не просто трикстер, любитель злых шуток, а настоящая изворотливая бестия. Дитон сомневался, что такого можно укротить. – ...все их взаимодействие основано исключительно на инстинктах. Еда, влечение, – отвлек от размышлений ровный голос Виктории. – Так по-животному. Того и гляди вылизывать друг друга начнут, словно у них брачный период на подходе. – Мы их заперли, отняли у них свободу, лишили привычной жизни, родных, друзей. Не удивительно, что они подсознательно ищут хоть кого-то, кому могут довериться. Или использовать, как, скорее всего, обстоит дело в случае со Стайлзом. За долгие месяцы наблюдений Дитон так и не смог определить, кому в большей степени принадлежит контроль: Стайлзу-человеку или же Стайлзу-демону. Большую часть времени тот вел себя как обычный подросток, но случались и дни, когда его инородная сущность настырно лезла вперед. Только рядом с Дереком он всегда успокаивался. – Я даже не знаю, что можно считать более омерзительным, – продолжила Виктория. – То, что они делают, или то, что ты наблюдаешь в это время за ними. – Значит, хорошо, что эту часть моей работы могут успешно выполнить видеокамеры. На деле же самым омерзительным, что происходило в стенах Центра, по-прежнему оставались ведущиеся здесь исследования. Дитон никогда не воспринимал подсмотренные им редкие касания и объятия как нечто ненормальное, выходящее за рамки дозволенного – мальчишки поступали так ради взаимного утешения и желания хоть на время ускользнуть из плена цепкого, удушающего одиночества. Они лишь пытались избавиться от ощущения, что никому не нужны, и все о них позабыли. Разве их можно винить? – Я рада, что моя дочь избавлена от учебы вместе с таким испорченным существом, как Стайлз. Не нарушай карантин. – Даже если бы я хотел помочь Стайлзу, Дерек для него сейчас все равно бесполезен. Последний забор образцов мы произвели восемнадцать дней назад, он полон сил и не испытывает боли, ему нечем его накормить. Но как только программа возобновится, я снова буду настаивать, чтобы их свели. – Поговорим об этом позже, – Виктория не собиралась соглашаться, но, очевидно, и спорить ей не хотелось. – Умирать, судя по твоему отчету, никто пока не собирается. Нам не нужен второй срыв. Ты видел, насколько опасным он стал. А мы оказались бессильны. Не обманывайся их внешностью, они чудовища. И пока мы не нашли лучшего способа держать Стайлза под контролем, пусть остается в ослабленном состоянии. Виктория ушла, а Дитон напряженно посмотрел на ворох папок, словно ожидал, что ответы на беспокоящие его вопросы выпрыгнут оттуда сами. В них – вся хроника их грандиозного провала. Первые – и единственные – искусственно созданные оборотни не дотянули даже до своего первого полнолуния: погибли, завывая от боли, корчась в полузвериной форме, обросшие черной шерстью, лишившиеся способности говорить и связно мыслить. Они вернулись к тому, с чего начинали: не было ни универсального лекарства, ни препарата для искусственного обращения. Зато получили самое крепкое подтверждение тому, что давно было просчитано в теории и отработано в программах симуляции: только наличие альфы сделает эксперимент успешным. Работая с Дереком как с бетой, они ничего не добьются. Только почему-то это «как» давно уже не давало ему покоя. Дитон заново попытался ухватиться за мысль, с которой его сбил визит Виктории, и вернулся к пересмотру видеозаписей. Он всегда обращал внимание на детали, выделял моменты, на первый взгляд простые и невинные, однако содержащие едва уловимый намек на нечто большее. Второе дно. Потайное отделение в шкафчике. Сокровище, спрятанное у всех на виду. «Я убить готов за сочный гамбургер и картошку фри... – мечтательно простонал с экрана Стайлз. – Когда выберемся отсюда, закажу сразу три порции. А ты?» «Лимонный пирог, – обвивая его покрепче руками, сообщил Дерек. – Дома его редко готовили, кроме меня, такое мало кто ел». «У тебя странные запросы. Все такое кисло-сладкое. Я бы скорее подумал, что ты тоскуешь по мясной запеканке. Ну, или печень врага затребуешь. Ты точно волк?» Дерек в ответ показушно оскалился, а Стайлз поспешно закрыл ему глаза ладонью – «Не сверкай тут, придурок» – и по-дружески пихнул его в бок. Маленькие оговорки – как крошки на пути к чему-то крайне важному. «Если бы я не повел себя как идиот, моя семья, возможно, выжила бы». Рука Стайлза, гладившая его плечо, расслабленно устроившись поверх рубашки, замерла. «А я считал, что спичку бросила Кейт, – осторожно заметил он. – Давай, рассказывай. И на этот раз режиссерскую версию, со всеми вырезанными сценами, а не в двух словах, как раньше». Дерек нахмурился еще сильнее, перевел дыхание – словно перед затяжным прыжком – и заговорил: «Кейт подкатывала ко мне, и это будоражило. Мы даже на три свидания сходили. А потом я ее отшил, когда разобрался, что она из Арджентов. – Дерек едко ухмыльнулся. – После того как переспал с ней». «И теперь думаешь, что виноват?» «Думаю, что было бы, – со злостью на себя и обстоятельства процедил он. – Откажи я ей при первой встрече». «Ты точно идиот. Посмотри на меня, – он дернул его за рубашку. – Кейт и без вашей интрижки убила бы всех. Не сожгла бы, так перестреляла. Потравила бы аконитом. Сам же рассказывал, что эта чокнутая наговорила, когда ты загнал ее в собственную же ловушку, которую она приготовила тебе в лесу. Что никакие потуги состряпать искусственного послушного оборотня не стоят того, чтобы оставлять вас в живых, что вы зло, звери и чудовища, а альф надо уничтожать в первую очередь, как единственный ключ к проводимому здесь идиотскому эксперименту. Чувак, да она с тобой играла. Забавлялась. Неужели ты считаешь, что она не знала про твои когти-клыки, когда ложилась с тобой? Просто искала легкий способ подобраться ближе. Может, ждала, что ты ошалеешь от вида ее сисек, выпрыгнувших вдруг из лифчика прямо тебе в ладони, и в гости пригласишь, позовешь потрахаться на твоей кровати, а она потом по дому пошныряет, поразузнает все. Да за такое я бы сам убил ее, если бы ты уже не сделал этого. Хотя то, кем ты из-за нее стал, спасло меня». До сих пор Дитон считал, что знает, о каком случае они говорят, упоминая спасение Стайлза. Именно потому Виктория сейчас упорнее всех настаивала на карантине, что то была ее идея – использовать заведомо потерянных для эксперимента, но еще держащихся за жизнь искусственно обращенных для «подкормки» их второго подопечного. Чтобы наконец-то исключить из пищевой цепочки Дерека. Так она это называла. Но когда вводишь в уравнение новую переменную, надо быть готовым к получению абсолютно непредсказуемого результата. В тот вечер жилой блок Стайлза подняли к лабораторному уровню и из состыкованного с ним бокса вкатили внутрь барокамеру, где под защитой прозрачной оболочки, поддерживающей внутри неизменную температуру и давление, лежал обращенный доброволец. Он был в сознании и пока еще мог двигаться, в отличие от давно свихнувшегося бродяги, который по всем прогнозам должен был умереть к концу дня. И раз Стайлз обладал способностью поглощать боль без прямого контакта, толстое стекло не должно было стать помехой. То, что произошло дальше и уложилось в секунды реального времени, удалось восстановить только благодаря покадровому пересмотру записи с камер наблюдения – столь стремительны и неуловимы для человеческого глаза оказались его движения. Мимолетное замешательство – когда изголодавшийся Стайлз, снова действующий на одних инстинктах, даже не своих, а существа, перехватившего контроль, как и в первый контакт с Дереком, «учуял» предлагаемое ему пиршество. После – молниеносный бросок вперед, сорванная и откинутая в сторону, будто не имеющая веса, крышка барокамеры. А дальше – череда застывших фрагментов. Руки в темных венах с тонкими длинными пальцами, прогрузившимися в черную шерсть на впалой груди. Искаженное лицо обращенного солдата – из него не просто выкачивали боль, а заставляли заново окунаться в каждое мучительное мгновение истощающей его агонии. А сам Стайлз – лишь оболочка для чего-то злобного и неуправляемого, с леденящей расчетливостью во взгляде, непонятно почему вдруг вырвавшегося на свободу. Закончив отъедаться, существо замерло, повернулось и растянуло губы Стайлза в плотоядной ухмылке. «Вам наконец-то удалось приучить его к прикосновениям. Браво! Он так беспечно полез к новой закуске. Даже подталкивать не пришлось. И это почти забытое сладкое чувство, когда я снова могу влиять на него! Как в школе, когда я мог подбить нас на маленькую шалость, столкнуть кого-нибудь с лестницы, чтобы потом полакомиться... Но привязанность к оборотню нам не к чему, – глаза существа заволокло плотной тьмой. – Волк держит его, не отпускает ко мне. Он отказывается есть в нем самое вкусное! А Стайлз мой. Только я могу владеть им. Зато теперь, когда вы оказались столь щедры – и, главное, глупы – раз предложили нам огромный кусок безвольной, ничем не ограничивающей меня боли и дали мне свободу, мы славненько повеселимся». Если бы съемка велась еще и в инфракрасном диапазоне, Дитон не сомневался, что увидел бы, как Стайлз – или тот, кто сейчас главенствовал – обзавелся парочкой новых хвостов. Иначе как объяснить столь стремительно возросшую силу и перемены в поведении? Жилой блок изолировали, искусственно обращенный, лишившийся защиты барокамеры, едва не погиб, но тогда они думали только о том, как не дать разошедшемуся существу прорваться в лабораторию, а оттуда – к единственному лифту, ведущему наверх, в остальные помещения Центра. Где полно людей, и откуда можно выбраться наружу. Казалось, он был в силах выломать любую дверь. Даже усыпляющий газ, который прежде неизменно на нем срабатывал, оказался бесполезен. В последней попытке обуздать завладевшее Стайлзом нечто, не покалечив и не причинив вреда оболочке, камеру вернули вниз, возобновили подачу газа, но даже когда и двойная концентрация не возымела должного эффекта, запустили внутрь Дерека. Заведомо рискуя его потерей, но надеясь, что раз тот и прежде каким-то образом сдерживал темную сторону своего соседа, ему это удастся сделать снова. Когда Дерек наконец-то добрался до Стайлза – так, чтобы тот в очередной раз не скинул его с себя и не отшвырнул, впечатав в стену, – то навалился всем весом, уткнул лицом в пол и, угрожающе рыча в ухо, почти прокусил его шею клыками. Стайлз сразу замер, перестал шипеть и вырываться. Его отпустило, темнота из взгляда схлынула, он вернулся, снова стал собой прежним, обессиленно растекся по полу – и неожиданно прошептал: «Эй, а ты в курсе, что на спуске они перестали закачавать в мою камеру газ?» Дитон включил последнюю запись из выборки: «Что с тобой будет, когда они узнают?» «Мы свалим отсюда раньше». У него щелкнуло в голове, и будто пелена спала. Дерек, ни разу не продемонстрировавший полного обращения. Дерек, плотно зажмуривающийся, когда его укладывали на операционный стол. Дерек, чьи клыки на загривке Стайлза сработали не хуже заклинаний экзорциста. Дерек, по вине которого им до сих пор не удалось добиться успеха. Долго не желавший складываться паззл вдруг соединился в цельную картину. Не проще ли спрятать глаза – в момент болевого шока, когда не остается сил, чтобы контролировать обращение – и скрыть проявление истинной сущности? И разве в Бестиарии не упоминается, что демона-трикстера можно одолеть, изменив того, кем он завладел – например, превратив человека в оборотня? И что, как не фатальный промах, допущенный еще на старте, неверные исходные данные, расчеты, заточенные под бету, способны угробить даже самый тщательно подготовленный эксперимент? Ответ очевиден: у них с самого начала был альфа. Не важно, как и когда Дерек им стал – удалось ли Талии перед смертью каким-то образом передать силу единственному сыну, или же за год, проведенный в бегах, он занялся собственной охотой и убил, распрощавшись со статусом беты, – к ним он попал уже таковым. Как он раньше не понял? Не заподозрил? Не прогнал данные Дерека через альфа-симуляцию? Почему зациклился на бете? Дитон бросил взгляд на стопки лабораторных карт, нескончаемые ряды папок с отчетами – и скупо рассмеялся. Он видел напрасно потраченные средства. Проваленные сроки. Гибель двух подопытных. И все из-за того, что их провел восемнадцатилетний мальчишка. И Стайлз, конечно же, знал. Дерек должен был хоть кому-то довериться. Дитон решительно закрыл файлы с теперь уже бесполезными расчетами и отвернулся от мониторов. Марин поймет, если он пропустит ужин и даже не приедет ночевать. Ему нужно в лабораторию.