Безнадёжные

Господи, я придурок. Ну как так можно? Чувства мои шиты белыми нитками, но поведение такое просто недопустимо. Надеюсь, я просплю хотя бы несколько лет, чтобы Даниель успел забыть эту глупую сцену. Но «доброе утро». Я проснулся, когда за окном уже стемнело. Свет был выключен, поэтому я не сразу понял, где именно нахожусь. А это была всё та же злополучная комната Даниеля, из которой я с такой прытью убегал. Я включил светильник над кроватью: злосчастная рубашка небрежно валялась на полу, а на тумбочке, под стаканом воды, лежала записка. «Если будет болеть голова, выпей таблетку. Никуда не ходи и не вставай, я скоро вернусь с тренировки и ужин принесу. Даниель». На столе лежала одна-единственная таблетка. Пачку Даниель не оставил, почему, интересно? Я сел в кровати — и тут же меня передёрнуло от холодной боли в лодыжке. Скинув одеяло, я увидел огромный синяк на припухшей ноге. Прощупал её: связку, к счастью, не порвал, похоже — обычный ушиб. Но и это не особо хорошо: восстанавливаться я буду долго, а мне это совсем, ну вообще некстати. Похоже, записка была написана довольно давно, так как Даниель уже вернулся с тренировки — я услышал, как хлопнула входная дверь. У меня внутри всё перевернулось; я подумал притвориться спящим, но это будет ужасно глупо, особенно если моё притворство раскроется. Одна из ступенек скрипнула — он уже поднимается ко мне! Дверь тихо приоткрылась, и я затаил дыхание. — Привет. — Привет, — хрипло ответил я, пряча глаза. — Как ты чувствуешь себя? Вызвать врача? — Даниель присел рядом, на край кровати, и посмотрел на меня. — Я же сам врач, забыл? Всё в порядке, просто небольшой ушиб. Даниель резко сдёрнул одеяло с моих ног. Заметив синяк, выглядывающий из-под штанины, брат положил руку на мою лодыжку. Я зашипел от боли, но если бы попытался выдернуть ногу из его пальцев, было бы ещё больней. — Прости, — он осторожно поднял мою штанину повыше, скользнув ладонью под неё. Меня это прикосновение проняло до самых костей, сказать, что мурашки по коже пошли, — ничего не сказать. — Тебя всего трясёт, у тебя лихорадка? — Даниель придвинулся ближе, и я буквально вжался в подушки. А он всего-то хотел измерить мою температуру. Его тёплые ладони словно обжигали мою кожу. Мне стало неловко от своих чувств, ведь они бессмысленны и безнадёжны. Даниель любит другую. У них отношения… — Нет, — я аккуратно отстранил его руку от своего лица, — всё нормально. Просто нужно наложить повязку, — как-то скорбно произнёс я. Даниель смотрел на меня во все глаза. Лишь мельком я глянул в ответ и прочёл в его взгляде какую-то обиду и непонимание. — Тогда пошли вниз. Можешь идти? Я испуганно взглянул на него. Даже мысль о том, чтобы ступить на больную ногу, приводила меня в ужас. — Мм, думаю, да… — Ясно, — вздохнул Даниель. Быстро обхватив руками и прижав к себе, Берроуз легко поднял меня. — Ты что, со школы даже десять килограмм не набрал? Тебе пора начинать есть. Это невыносимо жестоко — находиться так близко к нему. Я в это просто отказываюсь сейчас верить, потому что Даниель знает, по крайней мере, знал, что я чувствую по отношению к нему! Ничего я не смог поделать со своим участившимся дыханием. От аромата кожи Даниеля и горьковатого одеколона мысли путались. Зачем он смотрит на меня? Почему не отвернётся? Его розоватые пухлые губы так близко сейчас… Всего несколько сантиметров — и я смог бы украсть маленький поцелуй. Никогда не прикасался к этим губам, в отличие… Интересно, она это ценит? Знает ли она, что я готов отдать за одно прикосновение к этим губам? Снова накатила вязкая тоска, и я отвернулся, желая только, чтобы меня поскорее опустили на грешную землю. — Тебе больно? — Да, — брякнул я, не подумав, — э-эм, в смысле нога немного побаливает, — уточнил я. Даниель посадил меня на стул. Пока он ходил за льдом, я огляделся по сторонам — может, всё же есть шанс как-то уползти и спрятаться где-нибудь? Когда Даниель меня обнял, моё состояние было близко к предынфарктному. Не заметить это было очень, очень сложно. Я, конечно, могу допустить то, что Даниель хочет поиграть, но я-то люблю его. И это было бы просто дьявольски жестоко. Бесконечная пьеса, я ему не нужен… Не переживу таких игр, не выдержу. И что же я делаю сейчас? Сижу и накручиваю себя — любит, не любит. Чего я за него решаю, откуда мне знать, что он чувствует? — Микки. — А? — я подскочил. — Ауч! — Даниель с силой прижал кубики льда к моей ноге. — Ты делаешь мне больно, — спокойно сказал я, стоически переживая холодное неприятное покалывание. Даниель со странным ожиданием неизвестно чего смотрел мне в глаза. Пристально, внимательно. Его взгляд казался мне живым как никогда. Как будто эта завораживающая темнота может поглотить меня целиком. Хотя нет. Даниель положил руки на стул по обе стороны от меня, приблизился немного и замер. Не его глаза — скорее, он сам сейчас съест меня целиком. Откроет свой восхитительно манящий рот и проглотит меня одним махом. — Я… — проблеял я, а Даниель уже начал приближаться. Дзыыыынь! Я опять подскочил: эти «внезапности» доведут меня до психушки. Берроуз раздражённо выдохнул и закрыл глаза. — Ты ждёшь кого-то? — спросил он меня, нахмурившись. — Нет, — неуверенно ответил я. — Тогда мы не будем открывать… — понизив голос, сказал Даниель. — Я всё же схожу открою, — трусливо нашёлся я. А потом вспомнил, что пока доковыляю до двери, гость всё равно уйдёт. Даниель вздохнул, нехотя поднялся и пошёл открывать. Я почувствовал такое облегчение, словно брат приставил нож к моему горлу и только сейчас его убрал. Теперь весь трясусь, как заяц. — Микки… — кто-то негромко позвал меня из коридора, и дальше я слышал приглушённый разговор. Я встал и, осторожно ступая на больную ногу, доковылял до коридора. У порога стоял Вуд. Даниель впустил его, но дальше пройти в дом не позволял, преграждая путь. — …Микки плохо себя чувствует. Не думаю, что он захочет кого-то видеть. — Но я просто хочу поговорить с ним. Ты же сказал, у него всего лишь повреждена нога, а я всё-таки врач… — Ещё раз для особо одарённых: он отдыхает! Я передам, что ты заходил… — Даниель начал оттеснять Вуда к выходу. — Вуд, привет, — поздоровался я из дверного проёма. — Привет, — Вуд радостно сверкнул голубыми глазами и, легко обогнув Даниеля, подлетел ко мне. — Я беспокоился: ты пары пропустил. Твой… брат, — тут он красноречиво изогнул бровь, — толком и не сказал, что случилось. — Да споткнулся, с лестницы упал. А что, Доусон ругался, что меня не было? — Ну, я сказал, что у тебя травма и всё такое. Я, кстати, тебе конспект принёс. — Здорово, пойдём ко мне в комнату, я перекатаю быстренько… — Микки, — ледяным тоном напомнил о себе Даниель. Он так и стоял у входной двери, с каменным лицом слушая наше щебетание. — Вообще-то мы ужинали. Я замешкался — Даниель буравил взглядом стену. — Мм, ну я быстренько перепишу, а потом мы… — Может, мы всё-таки продолжим с тобой ужинать? — Даниель вкрадчиво и чётко выделил каждое слово, явно намекая, что неплохо бы продолжить прерванное незваным гостем занятие. У меня мурашки пошли по коже. — Я, наверное, не вовремя… — неуверенно предположил Вуд, поглядывая то на меня, то на Даниеля. — Всё в порядке. Даниель, покушай, пожалуйста, один, я поужинаю через полчаса, — настоял я. Я больше не мягкотелый плюшевый мишка и не пойду на поводу у своего вредного братика. Я помню его характер наизусть. Похоже, я ошибся, когда решил, что он изменился. Всё тот же своенравный эгоист: прост и прямолинеен в своих желаниях, как топор. Что делать? Пустить всё на самотёк или попробовать выяснить, что это он такое задумал? Обожаю тебя.