Динамическое парение

Впадем в руки Господа, а не в руки людей. 3:18, Сир 50:29

1. Уоррену невыносимо скучно сидеть и слушать настоятелей. Он еле сдерживался оттого, чтобы не начать совершенно некультурно зевать, почесывать нос или дремать; наверное, он бы так и поступал, если бы по обе стороны от него не сидели его «братья». Где-то на периферии острого зрения заколыхалось нечто под потолком, нечто синее и хвостатое, старательное машущее ему лапой. Вовремя начался массовый молебен, монахи встали, склонили головы, Уоррен в тоже самое время голову задрал, свирепо поджал губы. Курт бесшумно исчез. Уоррен подумал-подумал, и решил, что даже если их раскроют, то это всяко лучше, чем торчать тут еще час-два, уже тошнило от всего этого католического. Ему даже не пришлось кривить лицо — оно с самого начала такое было, с самого захода на вечернюю службу. Уоррен сделал вид, что ему плохо, зашатался и осел. А потом под предлогом недомогания сбежал. Сидящий на широком сундуке, больше похожем на чей-то гроб, Курт расположился спиной к входу. Уоррен даже издалека видел, что Вагнер грустный, но улыбался он искренне и как обычно. До Курта постоянно докапывалась Рейвен, каждый раз поющая все одну песню, убеждающая перестать помогать ему, и чем сильнее были увечья после каждого боя, тем дольше и настойчивей становились ее разговоры. Курт устал, да Уоррен сам бы после второй такой беседы волком бы выл. Но, что нравилось Уортингтону, никогда не ныл, а последние новости школы, касающиеся его исчезновения, он узнавал от Питера. Питера, который любил появляться из ниоткуда посреди его комнаты и ржать над симпатичным черным платьицем обитателя аббатства. Курта не очень воспринимала публика. Курт пытался ей понравится, Уоррен даже помогал и советовал как мог, но они мало чего добились. У Курта не было харизмы, он был слишком милый, осторожный, по-клоунски забавный и опасный. Пресновато для боев без правил. Зато публике нравилось, когда его били, Курт говорил, что тогда в зале начиналось неистовство — крики одобрения и оглушительный свист. Это было нормальным делом, Уоррен только пожал плечами. — А тебя любили там, да? — спрашивал Курт, стоя по ту сторону ограды, тоскливо прижимаясь щекой к железному пруту. Конечно, Уоррена все любили. Из-за внешности, из-за крыльев, наряда и, что самое главное, характера. Уоррен не ответил, но самодовольную ухмылку проглотить забыл. — Хреново, что тебе с мордой не повезло. Курт тяжело вздохнул, и они еще поболтали, пока не пришло время расходиться. В монастыре было уныло и скучно до жути. А Курта, кстати, часто били. Постепенно в пару с ним ставили противников все сильнее и сильнее, с такой мутацией, которая действительно представляла угрозу. Однажды он выступал даже не на разогреве, а провел целый ряд боев, полноценное время до закрытия арены. После его уже не приглашали на полную смену, но денег они тогда срубили сполна. Уоррен как-то раз с удивлением отметил, что Курт взрослеет на глазах. У него была рассечена скула, и его ровный узор на коже сбился и искривился из-за шрама, в одном месте щека чуть вспухла после того, как какой-то чувак выбил ему дальний зуб, и растянут хвост, пусть Уоррен и слабо представлял, как такое вообще возможно. Курт устал, во взгляде это явно читалось, хоть и улыбался почти также, как раньше. Уоррен тоже устал от всего этого дерьма. Поздно ночью уставший Курт обычно появлялся, телепортировавшись на последнем рывке, в уорреновской комнатушке, где его ждал Питер, чтобы мигом отнести обратно в школу. Система была проверенная и отлаженная, но в этот раз Питер не смог прибежать, пришлось до утра постелить Курту прямо на полу. Уоррен граничил между настоящим сном и глубокой полудремой, когда вдруг почувствовал осторожное прикосновение к крыльям, прямо у лопаток. Он вздрогнул, резко распахнул глаза и сел, чуть качнувшись спросонья. Курт отскочил на добрый метр назад, только рассеянным желтым светом моргнули зрачки. — У тебя там… — Курт замялся, замахал хвостом и руками в попытке сказать все, что видел. Уоррен скривил губы в усмешке, он даже представлял свою гримасу со стороны — воплощение отчаяния вперемешку с деланной бодростью. Потому что он-то прекрасно знал, что у него там. Его крылья теперь больше напоминали обычные куски железа, неопрятно свисающие с безумно тяжелого каркаса, темные, грубые, неживые, бесчувственные почти полностью, плоть на лопатках была красная, вспухшая, как будто вывернутые мышцы забугрились. Ему было больно ходить и, кажется, понемногу становилось даже дышать. — Плохо ты за меня молишься, — хмыкнул Уоррен, все еще ухмыляясь и искренне надеясь, что это не прозвучит слишком испуганно и жалко. Это было так себе давно. Дни в монастыре смешивались друг с другом. Курт сидел на ящике, так похожем на гроб, улыбался ему все шире и шире, но как-то нервно и дергано. Уоррен нахмурился, вообще не понимая, почему ему так весело и что происходит, медленно приблизился, потому что из-за быстрой ходьбы крылья неприятно резали каменный пол церкви. Курт сидел и бессовестно хихикал, безуспешно пытаясь найти во внутреннем кармане куртки неведомую вещь. А потом вытащил огромную пачку денег. Уоррен совершенно по-детски приоткрыл рот от изумления, разом растеряв всю свою врожденную крутость и не впечатлительность, встал в ступор. Курт начал что-то лопотать, сбиваясь на картавое наречие баварского немецкого, объяснял, что не хватает совсем чуть-чуть до нужной суммы и был будто бы на грани истерики. Уоррену показалось, что он рано или поздно либо заплачет, либо совсем зайдется лихорадочным смехом. И Уоррену, если честно, было несколько все равно и совсем капельку жутко. Вместо всего Курт замолк, все еще как-то заторможено пытаясь улыбаться. — Ты говорил, что если воровство идет на благо, то это не считается, — еле слышно выдохнул Курт, низко-низко опуская голову. Уоррен в это время пересчитывал деньги. Он обернулся на Вагнера, чуть приподняв брови, а потом потрепал его по волосам и в полной уверенности заявил: — Я тут столько проповедей слышал, да и тот старый монах говорил то же самое. Бог тебя простит. Уоррен пытался не засмеяться, потому что при последней фразе Курт как-то уж совсем облегченно и счастливо улыбнулся. Да и вообще, ложь во благо тоже не считается за грешок. Они убежали через пару дней. Просто в один прекрасный момент Уоррен взвыл, что больше не может терпеть эти постные святые лица и прямо в черной рясе бежал, как мог, вместе с Куртом. За неимением возможности ощутить свободу полета, он наслаждался тем, что есть — сыростью зарождающейся весны и уютом негостеприимного ночного города. Курт провел свой последний бой и, то ли воодушевленный тем, что им остался последний рубеж, финишная прямая до бабы-мутантки, то ли просто навострился уже на арене, но выиграл всех трех противников, даже не получив никакого лишнего синяка. Организатор, радушно и лживо улыбаясь, за двойную плату предложил ему побороться с новым участником. Уоррен перегнулся через поручни и глянул на него — гора мышц, волосатый, странный и с металлическими когтями. — Не, — ответил Уортингтон за Курта и по-хозяйски положил тяжелую руку ему на плечи. — Он какой-то пиздецки стремный. Не успел организатор ничего ответить, как с легким хлопком они исчезли, ничего, кроме дыма и памяти, не оставив после себя. 2. Курт сидел на полу, прислонившись спиной к идеально белой стене, напрочь игнорируя стулья в больничной палате. Уоррен оккупировал каталку, сидел на ней, болтая ногами, уже одетый в халат. До операции оставалось всего ничего, и Курту казалось, что он волнуется больше Уоррена. Он, конечно, тоже нервничал, но его эмоции были похожи скорее на воодушевление и надежду. Оба то и дело поглядывали на часы и молчали, пока Курт не позвал Уоррена, а потом нерешительно спросил, даже скорее пробубнил себе под нос: — А мы теперь приятели? Уоррен нахмурился, всем видом показывая, что не совсем понял, о чем идет речь. Курту пришлось набираться сил еще с минуту, прежде чем продолжить чуть подрагивающим голосом. — Можно… Можно мне считаться твоим другом? Уоррен не ответил, только пронзительным взглядом смерил его, глядя сверху вниз. Изогнул брови, раздумывая, посмотрел чуть в сторону. Курт уже думал сказать, что сам все понял, встать и выйти, чтобы не тревожить его перед операцией. А потом Уоррен вдруг сказал внезапно и как-то буднично, словно само собой разумеющееся: — Какой твой любимый цвет? — Красный! — Курт сначала ляпнул, затем опешил от вопроса, поморгал. — И желтый тоже, но такой чтобы яркий, как куртка у Джубили. И зеленый как молодая трава, и белый как снег, и вообще все очень красивым мне кажется. — Тёмно-бордовый. Как ореховое дерево. Курт улыбнулся рассеянно, помахал хвостом. И только потом в недоумении уставился на Уоррена, а тот — на него, со своим обычным надменным видом. Курт все пытался сформулировать вопрос, но получалось плохо. — А при чем тут цвета? — Хрен его знает, — передернул плечами Уоррен, усмехаясь. — В чем прикол, я так и не понял, но это обычно один из первых вопросов, который задают друзьям. Они болтали до тех пор, пока не пришла женщина-мутантка. Болтали о всякой чепухе, ничем не отличающейся от их обычного общения, но все-таки чуточку по-иному. Уоррена увели, и Курт не успел даже никуда себя деть, ему сказали приходить через двое суток и бесцеремонно выгнали на улицу. Он пошатался по округе, рассеянно разглядывая магазины, кафешки и окна первых этажей, присел на минутку на скамейку в пыльном сквере и не заметил, как уснул, упав на один бок. Его разбудил знакомый рев мотора и щелчок по носу от Ороро. По настоянию профессора за ним прибыли Скотт, Джин и Монро, как только узнали, что Вагнер оказался неприкаянным и с не восполненными силами к перемещению. Курт прислонился к раме машины, погружаясь в дремоту, и будто сквозь толщу воды слушал разговор ребят. Джин вдруг спросила, что было бы, лишись бы они сил. Прямо навсегда, бесповоротно. Скотт фыркнул и сказал, что был бы рад стать нормальным и не носить вечно дурацкие кварцевые очки. А потом подумал немного и добавил, что после смерти Алекса не может быть точно уверен, принесло ли бы ему облегчение или грусть резкое избавление от мутации. Джин молчала, раздумывая, и глядела на ночную дорогу, словно и не она начала разговор. Ороро ни за что бы не отказалась от своей мутации и очень самодовольно улыбалась, нагоняя вокруг машины легкий теплый ветерок. Курт, наверное, был с ней согласен. Его мысли никак не желали оформляться во что-то конкретное и разбегались неуловимыми образами. Теперь казалось, что мутация — не только проклятье или дар, а еще и средство для помощи. Он с трудом приподнял тяжелые веки, почувствовав, как тормозит машина перед въездом на территорию особняка, и наткнулся на свои синие трехпалые руки, если не лапы. Когтистые, с узором, достаточно уродливые, чтобы люди начинали отводить взгляд, как от прокаженного. Курт шел до своей спальни и думал, что был бы не прочь стать красивым и, главное, настоящим, человеком даже на время. Он носился по особняку, как заведенный, подговаривал всех сделать большой плакат с дурацкой надписью «С возвращением, Уоррен!», чтобы потом с гордостью его повесить на главный вход в школу. То, что Уоррен согласился вернуться на некоторое время, они обсудили тогда, в палате, и Курт был счастлив, этим же счастьем светился вновь. Джин отговорила его от плаката, остальные — от чересчур праздничного приема, постепенно отказываясь помогать. Курт немного, совсем чуть-чуть расстроился, но ничто не мешало ему украшать комнату Уоррена. Питер сказал, что просто украшать — дело скучное. С его инициативы в надутых шариках, повешенных в виде гирлянд или просто на стену, прятались конфеты и жвачки, за плакатами — открытки с такими же сюрпризами, а в шкафу ровный рядок любимого пива. Питер не был бы Питером, если некоторые маленькие подарочки не бились током, не брызгались в лицо водой или не орали дурным голосом. Курт встречал Уоррена у маленького лаза в эту подпольную больницу, с нетерпением мялся на месте, ежась от холодного ветра. Уоррена вывели, крепка держа под руки, женщина-мутантка и какой-то крепкий медбрат, уронили на скамейку с равнодушием, не свойственным людям, давшим клятву Гиппократа. Курт стоял и не находил в себе силы пошевелиться. Женщина-мутантка сказала, что так было нужно, иначе поступить было невозможно во избежание летального исхода, и что успокоительные будут действовать еще час. Курт слушал ее не очень внимательно, зато очень внимательно разглядывал Уоррена, без крыльев кажущегося непривычно маленьким, угловатым и растерявшим всю свою агрессию под действием мепротана. Уоррен сидел неподвижно, неестественно прямой и одеревеневший, с отстраненным лицом бегал глазами по асфальту, словно осмысливая происходящее. Курт с трудом поднял его, повел вперед, придерживая за талию, сам не зная, куда идет, но возвращаться в особняк было жутко и казалось неправильным. Уоррен еле-еле передвигал ногами, шатался, будто бы враз потерял чувства равновесия и координации, всей тяжестью наваливался на Курта, молчал. Вагнер говорил скорее от нервов, чем от желания отвлечь его и помочь, говорил на немецком дрожащим голосом, сам того не замечая, говорил, говорил и говорил, потому что было так страшно, будто само сердце стало ледяным. В какой-то момент Курт заметил, что шаги Уоррена стали увереннее и тверже, он больше не наваливался всем телом, шел прямее. Менялся взгляд, становился тяжелым, холодным, мрачным и отчего-то спокойным, какой бывает у тех, кто разочаровался во всем мире разом, потерял краски и познал утерянную надежду в который раз. Курт не ожидал, что Уоррен так резко его оттолкнет от себя, чуть не столкнулся со стеной дома, тогда, как и сам Уортингтон едва не упал. Но приближаться к себе больше не позволил. — Все будет хорошо! — нарочно весело и бодро произнес Курт. Уоррен остановился, все еще держа спину в странном положении, между кривоватой сутулостью и болезненной прямотой. Он медленно повернулся к Курту, глядя прямо в глаза. На его лице непонятная, страшная, отстраненная и недосягаемая буря, и взгляд какой-то совсем иной, какой был раньше, уже давно забытый Вагнером. — Мы же доказали, что нет ничего непоправимого, и докажем еще раз! Курт вдруг понял, что не может ничего больше сказать, потому что комок в горле никак не проходит, а слова все равно рвутся и рвутся сквозь легкие, разрывая грудную клетку. Курту почти больно от того, что слова все равно получатся не те, совсем другие, не будут нести ту мысль, которую хочет он. Уоррен все еще смотрит на него этими жуткими глазами, Курт не понимает, что нужно делать. И не понимает, что творит. Но Джин всегда говорила, что действовать надо так, как считаешь нужным. Если поступок искренний, то он априори верный. Курт приподнимается на цыпочки, коротко целует Уоррена, неуклюже сталкиваясь с ним носами, даже просто прикасаясь своими губами к его, и тут же отстраняется, улыбаясь. 3. Джубили в полусонном состоянии плелась на кухню, громко шлепая по паркету ногами в теплых носках, чтобы налить воды и сесть обратно на диван — ее пост на всю ближайшую ночь. Она была в высшей мере обеспокоена тем, что ни Курта с Уорреном, ни их по отдельности еще нет в особняке, и хоть профессор Ксавьер сказал им всем о вероятности того, что Уоррена могли оставить еще на сутки, а вместе с тем приютить и Курта, она не особо верила в это. Это же действительно бред чистой воды! Она не успела налить эту самую чистую воду. В гостиной с громким хлопком, какой бывает только когда Курт перестает в полной мере контролировать свои способности, возник Вагнер. Курт зашатался и неуклюжей синей тенью упал на диван, свернулся калачиком как раз тогда, когда Джубили прибежала на шум. Все остальные были в кабинете профессора Ксавьера вместе с Рейвен и доктором Маккоем, говорили о чем-то точно неприятном, но сама причина волнения и неприятностей нашла Джубили. Эта причина замерла, мелко подрагивая, и не отрывала ладоней от лица. Джубили не пришлось слишком долго допытываться вопросами о том, что же случилось. Когда она увидела лицо Курта, то не смогла сдержать испуганного вздоха, невольно подалась ближе, рассматривая. Пусть на синей коже были плохо видны гематомы и ушибы, но Джубили видела, видела так же ясно, будто бы вдруг наступил день, размазанную по губам и носу кровь и вспухшую челюсть. Джубили оглядела его целиком, напряженного и с путанными эмоциями, плескавшимися в глазах, и по ломанной позе поняла, что дела совсем нехороши. — У него теперь нет крыльев, Джуби! — Курт шептал и шептал эту фразу в разных интерпретациях и даже на разных языках. Он боялся поднять голос, сидел, обхватив себя руками и хвостом, поджав ноги к груди, и чуть-чуть раскачивался. — Я снова все испортил, я опять сделал что-то не так, я во всем виноват, но она говорила, что так и надо, что только так можно, что иначе он умрет, но я думал, что все вернется, а ничего не вернулось! Но я не хотел, чтобы он умер, я хотел ему крылья, я хотел, чтобы все было хорошо. Alles war gut, — повторял как молитву Курт, иногда обвиняя себя, сильно сжимая волосы на макушке. Повторял до тех пор, пока не закончились силы и дыхание. Джубили протянула ему все-таки захваченный с кухни стаканчик воды, о грань которого Курт тут же стукнулся клыками. Он пролил на себя большую часть, так нормально и не выпив. Его руки мелко подрагивали, и это Джубили серьезно пугало. — Уоррен ушел. Мне было страшно за ним идти, — наконец разрушил пугающую тишину Курт, даже не сказав, а проскулив на высоких тонах. — Я просто… по… Курт замялся, потупился и судорожно вздохнул. Джубили коротко ободряюще улыбнулась, взяла его за руку, крепко сжала ладонь и спокойно продолжила: — Поцеловал? Курт кивнул. Он говорил, что в ту же секунду Уоррен ударил его кулаком в кадык. Курт ничего не успел понять, задохнулся от боли и страха, не успел даже пригнуться, увильнуть от следующего удара, как отлетел к стене, с размаху стукнувшись затылком, а челюсть уже горела огнем и ноги подгибались. Он прикусил язык, рот залила горячая соленая кровь, Курт прикрылся, поэтому следующий удар почувствовался пульсацией в скрещенных руках. Курт знал, как умеет бить Уоррен, он сам ему рассказывал. Уоррен разбирался, куда ударить, чтобы сломалась кость, как вывернуть руку, чтобы мышцы никогда больше не срослись, а сухожилия лопнули от давления. Уоррен умел бить прицельно и обходить любые блоки, Курт согнулся в три погибели от его кулака, попавшего точно в живот. Курт запаниковал, потерял ориентацию в пространстве, пытался защититься, но не очень успешно. В следующий миг его горло сильно сжимали одной рукой, другую занеся для удара, при этом успев приложить головой о стену. — Я вырву тебе глаза, — буднично сказал Уоррен, как-то отстранено и без эмоций, даже без грамма насмешки или шутки, без угрозы, как констатацию факта, и Курт испугался еще больше. — И посмотрю, каким ты дальше будешь мутантом. Как будешь перемещаться, не зная, куда, и вертеться, как чертов акробат. Курт поступил машинально, от ужаса идя на поводу у животных инстинктов. Он испугался так сильно, как не боялся со времен Апокалипсиса, он просто выгнулся, извиваясь всем телом и пытаясь избавиться от удушающей хватки, и ударил Уоррена ногами со всей мощью сопротивляющегося тела. Уоррен отлетел и упал, тяжело ударившись спиной об асфальт, покатился по инерции и заорал. Он перевернулся на живот, все еще пытаясь подавить крик, скрючился и тяжело задышал, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Курт с запозданием понял, что его спина, вероятнее всего, даже точно еще не зажила, свежие шрамы нельзя тревожить, но все равно не смог себя заставить подняться и приблизиться. Курт сидел у стены, жадно глотал воздух и держался за ребра. И не сводил взгляда с него. А потом Уоррен просто встал и, пошатываясь, ушел, вскоре исчезнув в темноте улиц. — Почему я приношу ему беду? Я приношу беду всем, кого… К кому… Кому хочу добра и счастья, почему так? Почему всегда так, не зависимо от того, что делаю? Я же молился и просил Бога, а оно все равно почему-то… Джубили видела, как с его ресниц сорвалась одна единственная капля, которую Курт тут же утер, сморщившись, будто от досады, но одновременно выглядя таким несчастным до невозможности, словно нуждаясь в выплеске эмоций, но не позволяя себе такого, следуя чужим заповедям. Он проморгался и продолжил, дрожа так, что даже кончик хвоста ходил из стороны в сторону. — Что делать, Джуби, что мне делать? Он же ходит там совсем один, он не понимает, что делает, он может… Mein Gott, все что угодно, его нельзя бросать одного, он слабый и больной, и… Джубили просто молча притянула его к себе, крепко-крепко обнимая и мягко поглаживая по спине. Курт замолк, будто бы проглотив слова, уткнулся ей в плечо и вцепился в кофту как утопающий за свою соломинку. Его ощутимо трясло, и Джубили могла поклясться, что он температурил и вообще вел себя, как в лихорадке. Когда они пришли в кабинет, все просто разом сказали вместо приветствия и всех вопросов: мы знаем. Джубили не особо парилась, раздумывая, откуда, были дела раз в сто важнее. Курт отказывался идти в медицинский отдел, пока его не заставил сам профессор, и Джубили не была уверена в отсутствии телепатических приемов с его стороны. Они быстро решили, что нужно будет проследить за Уорреном, но заниматься этим будет явно не Курт. Питер вернулся минут через двадцать, как его послали, с наливающимся красным синяком на скуле и лопнувшей губой. Он улыбался, рассеянно пожимал плечами и сказал, что даже он не знает, что делать, да и приближаться к нему сейчас страшно. Уоррен пугающий как никогда, — сказал Питер, отводя взгляд. Джубили знала от Ороро, что было в прошлый раз, когда он потерял крылья, и спросила, нет ли того же. — Не-а, — ответил ей Питер, прикладывая ватку к губе. — Все совсем иначе. Он ходит, ничего не говорит и вообще у него такой видок, будто бы он ищет что-то, но найти никак не может, и так длится по меньшей мере пару десятков лет. Если Питер говорил про время и называл такой большой отрезок, значит, все действительно плохо. Джубили вместе с Джин решила, что говорить Курту всю правду пока не стоит. Курт лежал в своей комнате, и удерживали его в постели от решительных действий только разумные доводы профессора и Рейвен, которым он доверяет искренне. И Джубили он тоже верит, а она обещала помочь. Джубили встретилась с ним, хоть ей было до одури страшно после того, как ей рассказали, сколько гематом у Курта по всему телу. Уоррен стоял перед ней, сгорбленный, хмурый и мрачный, с глубокими тенями под глазами и не разжимающимися кулаками. Ждал молча, даже не говоря в своем фирменном стиле что-то типа «че уставилась, овца с тупым именем, кто вообще называет детей юбилеем?» Джубили улыбнулась ему несмело, но со всем дружелюбием и доброжелательностью, потопталась на месте, а потом протянула бумагу, сама не замечая, как от волнения из рук сыплются еле заметные искры. — Это адреса, — сказала Джубили, когда Уоррен, так и не шевелясь, тяжелым взглядом смерял ее протянутую руку. — Я же жила на улице, поэтому у меня много знакомых. Ну, конечно, кое-кого из них я бы хотела не знать вообще, но они могут помочь. В смысле, не помочь в полной мере этого слова, но там есть имена и еще адреса, в общем, там есть мутанты и люди и… Тебе понадобятся. Возьми, пожалуйста. Уоррен постоял еще немного, рука у Джубили стала дрожать то ли от напряжения, то ли от нервов, она вздрогнула, когда он резким движением вырвал бумагу из рук. К своему стыду, Джубили почти облегченно вздохнула после того, как Уоррен развернулся и пошел. Она не стала следовать за ним, коленки и без того дрожали, только напоследок, сложив руки рупором, на свой страх и риск крикнула в спину: — Курт хотел как лучше! И стояла, наблюдая до конца, как Уоррен, так и не отреагировав, медленно удалялся, склонив голову.