Двадцать Пять Птичьих Глаз

Чихун страшно напряжён, его трясёт, и он очень мелко моргает. Но Чихо прекрасно видит красноватые белки, и едва желтоватую, мутно-молочную радужку глаз. И зрачков почти не видно, а веки припухшие, словно песком натёртые. Чихо обмирает и мучительно медленно подносит руку к измученному лицу. Чихун вздрагивает и вдруг криво улыбается. - Очень больно. До сих пор больно. Чихо хочет зажмуриться, убежать нахрен подальше, а потом проснуться, увидеть загулявшегося Чихуна, дать ему по шапке, и просто обнять, наконец-то. Но он не может даже глаз отвести от самого страшного кошмара в его жизни. Чихун долго молчит, очень объёмно и стотонно тяжело. Потом вытягивает руку, щупая воздух, мелкими шажками проходит вперёд, по памяти пытаясь нашарить стул. Чихо стоит, не в силах даже пошевелиться, помочь как-то, усадить... Чихун справляется сам, садится с прямой спиной и опять молчит. Чихо чувствует, как пол гуляет под ногами. И ни единой мысли в голове, вообще ни единой, только страх. Страх и совершенно невыносимая боль за любимого человека, настолько огромная, что уже почти незаметная. Но Чихо понимает, что у него, точнее – у них, - всё ещё впереди. В первый раз в жизни эта фраза не приносит никакой радости. Чихун медленно выдыхает, и звучит очень мёртво, спокойно и тихо. - Самолёт прилетел в половине пятого утра. Нас забирал автобус, должны были вести в пригород, там был коттедж этого, организатора концерта. Выпал первый снег. Мы ехали, я почти уснул. А потом я мало что помню. Чихун замолкает, кусает губы и сжимает джинсы в нервных пальцах. Чихо кажется, что он резко ухнул в ледяную воду, сразу на глубину, огромную и убийственно давящую. Он закрывает глаза, опускает голову и сжимает виски руками. Представить всё это решительно не получается. Он старается взять себя в руки, потому что сейчас, как никогда, он должен быть сильным и спокойным. Решать, что делать дальше. Что-то делать. Но сил не хватает даже на то, чтобы отнять руки от головы. - Вот так, - тихо продолжает Чихун, мутными, белёсыми глазами пытаясь найти Чихо, - Одиннадцать человек, Чихо. И десять трупов. А на мне – ни царапинки, представляешь? Ни единой, только синяк на коленке. – Чихун как-то виновато усмехается, и Чихо мучительно хочется дать ему в морду за этот спектакль, - Химический ожог роговицы. Вот так. Вот так... Чихун плаксиво шмыгает носом, потом резко мотает головой, и продолжает таким голосом, словно по радио зачитывает отчёт о чрезвычайном происшествии. - Это парень, организатор, он испугался, а у него жена офтальмолог. Меня из больницы выписали сразу, повезли куда-то, я не знаю, Чихо, правда не знаю. Мне вкололи какой-то дряни, я спал, потому что я очень испугался и от боли даже говорить не мог. А когда я в себя пришёл, мне сказали, что я в Израиле, и что операцию уже провели. И что она ничего не дала. И уже не даст, скорее всего. - Почему.. Почему ты не позвонил, дурья твоя башка?... – тихо спрашивает Чихо, стараясь не смотреть на малого: тот и раньше всё с закрытыми глазами прекрасно чувствовал, а теперь... – Почему не объяснил?... Чихун болезненно кривится, отворачивается и опять молчит. Чихо вдруг думает, что этого молчания теперь будет очень много в этом доме. - Я ничего не вижу, Чихо. Я смотрю вперёд, и не вижу ничего, даже пятен света. Только темнота, такая прямая, гладкая темнота, как стекло. Обними меня, пожалуйста. Просто обними. Пожалуйста. Чихо отмирает, подрывается и сгребает в охапку. Не звонил. Не звонил, значит, не мог. Беспокоить не хотел, дурной. Ну вот же дурной ребёнок... Чихо трогает пахнущие незнакомыми запахами, чуть влажные от уличной мороси, волосы, утыкается губами в макушку, и старается дышать ровнее. - Мне было очень страшно без тебя. - Мне тоже было страшно без тебя, дурной... Ну ничего, ничего, справимся. Справимся, я найду способ. Людей найду, деньги найду, всё исправлю. Слышишь, ты только эту дурь из башки своей выбрось, ладно? Чихо прекрасно понимает, что Чихун, всю дорогу, всё это время боялся, что останется один. Что он, Чихо, оставит его, как испортившуюся игрушку. От осознания этого становится так тоскливо, что выть охота. Но Чихо терпит, только обнимает и гладит по голове. Как маленького. - Коленка зажила? Чихун кивает и опять носом шмыгает. «Поревел бы, ну... » - думает Чихо, поражаясь, каким взрослым катастрофа сделала это капризное чудище. А Чихун словно ловит эту мысль, и опять усмехается, болезненно и очень устало. - У меня слёзные каналы повреждены, так что... Расплакаться не выйдет, хотя очень хочется. Но это восстановится со временем, сказали... Хён, мне очень страшно. Чихо закусывает губу, отнимает от себя слишком тяжёлую голову Чихуна, и мягко целует сначала одно припухшее веко, потом второе. - Ты устал. Ты перенервничал, был один долго, летел, ехал... А ещё и я тут, пьяный, с закидонами... Пошли мыться?.. Он не ждёт ответа, отдирает Чихуна от стула, обнимает со спины и осторожно выталкивает с кухни. Тот идёт послушно, медленно, словно барашек на убой. Чихун позволяет себя раздеть, терпеливо ждёт, пока горячая вода заполнит ванную, стукается о керамический край и зло на себя шикает. - Вот же, блин, бестолковый! Чихо, я же теперь всё время такой буду... Мне кажется, что я никогда не смогу к этому привыкнуть. - И не надо привыкать, - нарочито спокойно бурчит Чихо, помогая сесть, - Нечего привыкать, всё мы тебе вылечим. Не очень горячая? Не больно? Чихун зло кусает губы, шлёпает напряжённо расправленной ладонью по воде, и обнимает себя за согнутые коленки. - У меня в прихожей сумка, там мазь лежит обезболивающая. Принеси, пожалуйста... Чихо кивает, потом, опомнившись, выдыхает «хорошо», и пулей срывается в коридор. Сумка никак не поддаётся, он еле справляется с молнией, находит полупустой тюбик, и так же быстро возвращается в ванную. Чихун сидит очень спокойный, смотрит прямо перед собой, и, явно, очень злится. - Ну же, детка, - Чихо садится на пол рядом, опускает руки в воду и осторожно гладит напряжённый живот, - Не сердись на себя, ну... - Ты улыбаешься, - вдруг говорит Чихун, вскинув голову, - Я слышу. - Улыбаюсь, - соглашается Чихо, мысленно ужасаясь тому, что теперь будет вообще, как на ладони, - Потому что я рад, что ты дома, наконец-то. Я очень скучал. А потом, до рассвета и дальше, Чихун сидит на коленях Чихо, и осторожно, почти невесомо, трогает лицо, плечи, грудь. Рассматривает руками. Чихо дуреет, старается свыкнуться. И маниакально, мучительно-тщательно думает о том, кому звонить первым. У кого просить помощи. Что продать. Тот факт, что в Израиле лучшие врачи, и если они поставили такой диагноз.. такой приговор – не отпечатывается в сознании совсем. Всё получится, всё пройдёт. Чихун засыпает после девяти утра, жалким комком свернувшись у живота Чихо, зацелованный и совсем-совсем уставший. *** Чихо мчится в свой офис, оставив Чихуна на третий день после возвращения, согласившись на присутствие дома Юквона. Всё, что было раньше – вся ревность, все сомнения – это всё кажется такой несущественной чушью. Чихо прилетает к начальству, с бешенными глазами, раскрасневшийся и взнервленный. Берёт всю работу на дом, просит как можно больше заказов, ничего толком объяснить не может. Начальник – парень понятливый, почти приятель, требует отчёта, и Чихо сдаётся. И рассказывает всё, как есть, заменив «Чихун» на «невеста». Кён, надолго замолчав, задумавшись, кивает и обещает подумать, чем можно помочь. Чихо готов рыдать от благодарности. Чихун потихонечку приходит в себя, через неделю он уже свободно передвигается по квартире, уже улыбается. Старается делать хоть что-то, занять себя чем-то, правда почти ничего не получается. Злится на себя много. Много молчит, часто просит Юквона, особенно, когда Чихо работает. Чихо работает, как проклятый. И вдруг, неожиданно, находит общий язык с Юквоном: тот иногда остаётся на ночь, и, когда Чихун засыпает, подолгу сидит на кухне с Чихо и просто разговаривает. От этого Чихо дуреет тоже. А через три недели, на исходе ноября, звонит Кён и говорит, что нашёл хорошего врача в Японии. И что уже оплатил операцию. «Отдашь, как деньги будут, по частям». Чихо мучается острой, болезненной благодарностью, едет к Кёну домой, и выкладывает настоящую правду. Кён опять надолго замолкает, потом наливает виски. Изучающе смотрит на Чихо и вдруг решительно кивает. - Невеста, не невеста. Проблема от этого никуда не девается. В общем, вылет через четыре дня, подготовь всё, что нужно. Свози его вот к этому врачу, - он протягивает визитку, - Пусть оформит документы. Чихо выходит на улицу, прикуривает и прикидывает, что нужно продавать квартиру. Любимую, родную, настоящий дом. Стоит хорошо, должно хватить. По крайней мере, на это можно надеяться. А жить можно и в однокомнатной коробке на окраине Сеула, которую Чихуну подарили родители полтора года назад. Минус деньги за аренду, приличный удар по кошельку, но это ничего. - Справимся. Нет выбора, придётся справиться. Чихо возвращается домой, находит Чихуна, сидящего на полу у развороченного шкафа. Чихун сидит, съёжившись, тихо что-то бормочет себе под нос. Чихо оглядывается в комнате, и понимает, что ребёнок явно пытался что-то найти. И у него, явно, ничего не вышло. - Зачем дом сломал, детка? - Искал толстовку. Зелёную. Но не смог. Чёрт подери, Чихо! Я, блядь, совершенно бесполезный! Я беспомощный совсем! Я себе даже чай сам налить не могу, я пробовал! – Чихун, уже немного освоившись, вытягивает руку ровно в сторону Чихо, - Обжёгся. Бесполезное животное!... Чихо коротко жмурится, подходит и помогает встать. Потом лезет в шкаф, вытягивает искомую толстовку и подаёт Чихуну. - Моё «бесполезное животное» летит в Японию в субботу. Хён нашёл нам хорошего врача, будет операция, и ты обязательно поправишься. Это ясно? И вообще, прекрати тут разводить сопли, ты мужик, или где? Чихо пытается говорить бодро, ругает шутливо, но Чихун только мнёт зелёную ткань в руках. - Или где! – толстовка летит на пол, - Чихо, блядь, что за тупой позитив?! Я не руку сломал, я ослеп! Я ни-чер-та не вижу! У меня до сих пор глаза болят так, что жить никак! А ты тут разводишь балаган... Чихо не успевает себя остановить: замахивается и впиливает неплохую такую пощёчину. - Прекрати. Я тебе сказал, мы летим в Японию. А потом, если понадобится, полетим куда угодно, хоть к самому дьяволу в гости, это понятно? Мы. Ты и я. Завтра едем на обследование, оформлять документы на операцию. Переодеваться будешь? Чихо, тяжело дыша, наклоняется за толстовкой, и только теперь понимает, что сделал. Он медленно распрямляется, смотрит на бледного, словно замороженного Чихуна, который, кажется, даже не дышит. На белой щеке расцветает алое пятно.