Суррогат

- Блядь, - Карим подался Ване навстречу, ударяясь худой задницей о его бедра. - Только не останавливайся, Вань, только не останавливайся! Петунин и не собирался, напротив, он, прикусив плечо парня, чуть ускорил темп, чувствуя как костлявое тело под ним трясется и крупно дрожит. Стоны Алферова вновь и вновь возвращали его в события четырехлетней давности, в ту самую первую пьяную весну, в цветущий сад, под которым они пили вино прямо с горлышка и целовались, в студию "Биг Мьюзик", где они провели добрых две недели без вылазу, записывая "Угол". Физическое наслаждение смешивалось с душевной болью, и это был весьма сомнительный коктейль, пьянящий и подталкивающий к обрыву одновременно. Алферов был совсем такой как раньше: податливый, мягкий, тающий как сливочный пломбир на солнце, не пьяница Карим, не дерзкий Отрикс, а Юра. Мальчик Юра, пишущий маркером стихи на скамейках. Мальчик Юра, любящий лежать в обнимку с Ваней под треки Домино. Мальчик Юра, хлебнувший горя сполна, но так и не сломавшийся. Очередной громкий всхлип заставил Петунина вздрогнуть и замедлиться. - Тише-тише, - он опустил руку вниз, помогая Алферову. - Давай, кончай. Парень слушается его, сначала выгибаясь в руках Вани, а затем обессиленно ложась обратно на подушку. Сам Ваня тоже не заставляет себя долго ждать, финишируя через несколько мгновений. Он не выдержав, падает сверху, в последний момент успевая распределить свой вес на руки. - Я люблю тебя, Юр, - в полубреду шепчет он, целуя мягкую кожу на шее Карима. - Как же я люблю тебя.