Is this love?

Пульсирующая боль долбит по вискам, руки не в состоянии опереться на пол, я падаю каждый раз, когда пытаюсь сконцентрироваться на желании подняться. Вокруг себя слышу множество голосов, разговоры бесконечным потоком проходят через мой разум, целенаправленно сводя с ума. Как можно сильнее закрываю ладонями уши, сильно зажмуривая глаза. Моему взору открывается безумная палитра цветов, сливающихся в единый постельный оттенок голубого, плавно переходя к ярко-рыжему. Слишком пёстро, слишком больно. Удары по телу приходят с новой силой, когда происходит смена цвета, поражая самые устойчивые участки, такие как руки, ноги и грудную клетку. По ощущениям мои рёбра сжимаются, оставляя всё меньше и меньше места под моей одеждой. Выгибая спину, я чувствую, как сильно трещит мой позвоночник, будто каждая костяшка сдвигается с места, принося невыносимую ломку. Я пытаюсь закричать, но вместо голоса слышу глухое эхо, доносящееся откуда-то из глубины моей груди. Через силу и дикую боль открываю глаза, понимая, что в них темно, вожу ладонями по полу и осознаю, что не чувствую под собой твёрдой поверхности, руки проваливаются во что-то сыпучее и одновременно густое. — Уберите их друг от друга! — отдалённо произносит чей-то голос, и я снова зажмуриваю глаза из-за боли, которая в очередной раз поражает мои конечности. Лёжа на животе, мне на ум приходит мысль перевернуться, и я всё-таки успешно опираюсь руками уже о твёрдую поверхность и переношу вес тела влево, оказываясь на спине. Ещё не открыв глаза, но с трудом поднявшись, я вижу свои ноги сквозь закрытые веки, опуская голову ниже, обращаю внимание на ключицы, которые буквально полыхают нежно-голубым цветом. Именно в том месте, где он меня коснулся, остались следы его ладоней, но открыв глаза, я обнаруживаю, что краски исчезают. Вокруг очень светло, что даже непривычно видеть так много света, после нескольких минут в темноте. Фил сидит напротив меня, держа в руках открытую бутылку с водой, я провожу рукой по волосам, и кожа на ладони становится влажной. Футболка под рубашкой также пропитана водой, ткань прилипает к груди и животу, мне приходится её поправить, чтобы она не казалась такой прозрачной. Закрыв глаза, я снова вижу себя, полыхающим огнём небесного цвета. — Началось, Гарри, — он протягивает мне воду, и я жадно впиваюсь в горлышко, за пару секунд осушив бутылку, — Что ты почувствовал? — Дикую и парализующую боль, — поднимаюсь на ноги, придерживаясь плеча Фила, ещё окончательно не окрепнув, — Кто он? И куда он делся? Осматриваю полупустые коридоры, бегая взглядом от одного лица к другому, и ни одно из них не кажется мне нужным. Все выглядят одинаковыми и серыми, что-то мне подсказывает, что моя родственная душа будет особенным человеком. — Гарри, даже не знаю, как тебе сказать, — он заминается и пожимает плечами. — Говори, как есть, Фил, — я настаиваю и застёгиваю пуговицы внизу рубашки, чтобы скрыть мокрую футболку. — Кажется, твоя родственная душа — тренер команды соперников, Луи Томлинсон. Моя челюсть, скорее всего, упала на пол, но у меня нет времени поднимать её. Внезапно мне становится ужасно неловко и стыдно, хочется провалиться под землю. До этого момента, я знал, что фамилия тренера Томлинсон, а про имя даже не интересовался. Теперь, я знаю, что его зовут Луи, я знаю, что он выглядит не на свой возраст, а намного моложе своих двадцати шести лет. Ровно девять лет разницы, как я буду себя с ним вести, что сказать при встрече. Боясь увидеть его снова, я бегу из школы домой, сломя голову. Фил пытался остановить меня, но я уже ничего не слышал и видел, стены школы уже далеко за моей спиной. Остановившись на первом перекрёстке, я слегка наклоняюсь вперёд, опираясь руками о колени, и делаю глубокий вздох, выпрямляясь и закрывая глаза от слепящего солнца. Вдруг я снова вижу, не открывая глаз, уже целую улицу, каждого прохожего. Некоторые пылают точно так же, как и я, но другими цветами: красным, зелёным, рыжим, жёлтым, но большинство всё равно остаётся бесцветными. Здесь нет ни одного человека с повторяющимся цветом, места очагов разные, будь то руки, спина, живот. Я снова смотрю на себя, и уже вся моя грудь полностью окрашена в голубой. Закрывшись руками и открыв глаза, я перебегаю дорогу, как только загорается зелёный. От одной мысли, что каждый может увидеть именно моё пламя, безумно пугает. Ни разу не оборачиваясь, наконец-то добегаю до дома и закрываюсь в своей комнате, игнорируя вопросы мамы. Перед зеркалом стоят какие-то коробки, я сдвигаю их в сторону и смотрю на своё отражение. Сняв рубашку и уже почти сухую футболку, закрываю глаза, и языки пламени голубого цвета вырываются из моей груди, образуя белое свечение вокруг всего тела. Я вытягиваю руку вперёд, желая коснуться огня в отражении, но как только мои пальцы достигают поверхности зеркала, неожиданно для меня, она расплывается и рука утопает глубже. Лёгкая рябь распространяется по всему периметру, но мне удаётся дотронуться до огня. Языки пламени моментально обхватили мои пальцы ледяной водой, будто жидким азотом. Кожа медленно приобретает синеватый оттенок, слегка покалывая от холода. Это выглядит безумно красиво, но одновременно пугающе, огонь завораживает, но покусывает кожу ледяными языками. — Гарри, ты зачем закрылся? Стук в дверь, я успеваю вытащить руку из зеркального пространства и прийти в себя от увиденного чуда. Натянув сухую футболку, открываю дверь и застаю на пороге маму, держащую телефон возле уха. Она подозрительно окидывает сначала меня взглядом, а потом и всю комнату. — Почему ты так рано? — спрашивает она, убрав мобильник в карман. — Я… Я… Сегодня просто вечеринка в школе по случаю знакомства команд… И… Мне стало не очень хорошо, поэтому я решил пропустить её, — вру и неловко потираю шею, смотря в пол. — Ты врёшь, Гарри. Плохое самочувствие не причина, — она закрывает глаза на долю секунды, — Кто он? Твой цвет очень насыщенный и прекрасный. — Мам, я не знаю, как сказать об этом… Опускаю голову, и мама бережно берёт мои руки и слегка поглаживает их. Мне слишком трудно и страшно, поэтому я подаюсь вперёд и прижимаюсь к ней своей грудью, огненно голубого цвета. Она водит рукой то по спине, то по волосам, приговаривая утешительные слова, но мне не становится от этого легче. Почувствовав моё состояние, мама немного отстраняется и берёт меня за руку, ведя за собой по коридорам в комнату с полотном. Как только я останавливаюсь перед самым входом, замерев рядом с распахнутой дверью, она оборачивается и смотрит на меня таким взглядом, будто умоляя переступить через порог. По её губам я понимаю, что мама произнесла лишь одно слово, которое, не раздумывая, заставило меня сделать шаг вперёд и оказаться внутри комнаты, наедине с полотном. — Отец, — дрожащими губами повторяет она, ведя меня за собой внутрь. Оставляя меня в центре комнаты, уже одна, мама подцепляет правый верхний край и снимает его. Я снова становлюсь свидетелем тех бумажек, закреплённых на обратной стороны, но всё имеет смысл, когда она протягивает мне белоснежную сложенную бумагу, где на одной из сторон написано моё имя почерком отца. Немного колеблюсь, но спустя полминуты всё-таки раскрываю её. Несколько строчек, адресованных мне, всё, ради чего я зашёл сюда. Sound: «The Wanted – Heartbreak Story» «Гарри, если ты сейчас это читаешь, то я уже лежу глубоко в земле. Я больше не смогу тебя обнять или просто посмотреть на тебя, а самое главное, что если ты держишь в руках моё письмо, то, наверняка, мама послушала меня и отдала его тебе, когда ты начал гореть. Я не хочу, чтобы ты боялся этого огня, Гарри. Закрой глаза и посмотри на маму, скажи вслух, какого цвета её пламя…» — Бледно-фиолетовый… — руки мамы тлели фиолетовым цветом, не горели, а именно тлели. «…Её цвет тусклый и неприметный, потому что меня больше нет в живых, но я хочу, чтобы твоё пламя всегда было насыщенно жизнью и любовью твоей второй половинки. Никогда не бойся, страх делает тебя уязвимым, а в настоящее время ты должен быть смелым и сильным. Никому ранее, я не раскрывал весь смысл имён на этом полотне, даже маме. Пообещай, что она не узнает о том, что я тебе сейчас расскажу…» — Обещаю, — шепчу себе под нос, вытирая глаза тыльной стороной ладони. «…Сейчас тебе нужно остаться наедине со мной, я знаю, что Энн рядом, как и всегда, но попроси её оставить тебя сейчас. Она тебя безумно любит, но я присмотрю за тобой…» Я складываю письмо, бережно сжимая его в руках, и объясняю маме, что я хочу остаться один. Она понимающе кивает, напоследок оставляя тёплый поцелуй на моей щеке, и выходит из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Ну, вот мы и наедине, отец, как ты и хотел. «…В каждой семье по два полотна, так же, как и у нас. Дети не выбирают, по какому именно из них сложится их судьба, но ты растёшь по моему семейному дереву, сын. Я знал это с самого твоего рождения, когда я только взял твоё крошечное тело на руки, нас связывает столько воспоминаний, что мне больно от этого даже на том свете…» Больше не сдерживаю слёз, всхлипывания тихим эхом разносятся по четырём стенам. Больше вытирать слёзы нет смысла, они продолжают подступать на глаза каждый раз, когда мои щёки высыхают. «…Если бы ты увидел полотно моих родителей, твоих бабушки и дедушки, которых, к сожалению, тоже нет в живых, ты бы понял, откуда это имя появилось рядом с тобой. Прости, но я причастен к этому. Я изменил твою судьбу и поплатился жизнью, но ни разу не жалею об этом. Когда ты стал взрослее, то я понял, что тебе нужен сильный мужчина, который сможет защитить тебя от этого мира. Надеюсь, ты не держишь на меня зла, я уверен, что вместе вы справитесь с болью. На полотне в доме моих родителей я изменил имя, а затем забрался в комнату, где мы сейчас вдвоём, и изменил и это имя. Такое возмездие было всегда, такова наша вселенная. Я бы хотел её ненавидеть, но именно здесь я обрёл любящую жену и двоих прекрасных детей…» Сделав паузу, я поднимаю глаза к потолку, позволяя слезам скатиться вниз. Я доверяю выбору отца, всегда доверял. «…Обычно такие письма пишутся перед смертью, но кто знает, когда закончится моя история. Я проводил с тобой больше времени, чем с Джеммой, поэтому считаю себя виноватым, что неравномерно распределял своё внимание между детьми. Но я делал это осознанно, потому что знал, как сильно ты нуждаешься во мне. Я всегда буду рядом с тобой, даже сейчас, когда ты думаешь, что всё потеряно. Посмотри на полотно закрытыми глазами, каким цветом выделено моё имя…» — Бледно-фиолетовый… «...Такой же тусклый, как и мама. Твоя родственная душа разделяет с тобой твой цвет пламени, который останется навсегда в ваших именах. Независимо от того, останетесь ли вы вместе или разойдётесь каждый своей дорогой, вы всегда будете пылать вашим цветом. Я хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы мои внуки и внучки тоже были счастливы рядом со своими родителями. Прости, что я так рано оставил тебя, Джемму, маму. Я всегда хотел быть с вами, с вами я и останусь. Люблю вас и крепко обнимаю. Помни о судьбе, Гарри, не бросай свою родственную душу, что бы ни случилось. Возможно, ты нужен ему сейчас, именно в эту минуту. Ты поймёшь это, как только закроешь глаза. Не бойся боли, её возможно пережить и перетерпеть, важно, чтобы ты не был один. Мы с мамой гордимся тобой, сын». На этих словах письмо заканчивается, и я вдруг почувствовал недомогание и слабость, будто я потерял самое важное в своей жизни, будто мой огонь начинает тлеть. На бумаге остались высохшие следы от моих слёз, она слегка сжалась и зашелушилась. Аккуратно сложив её, я закрепляю письмо в том месте, откуда его достала мама, и, тяжело вздохнув, покидаю комнату с острой болью в сердце. — Как ты? — мама терпеливо ждёт меня на кухне, сидя за столом. — Очень непривычно, мне, кажется, уже больно… — Милый, ты нужен своей родственной душе прямо сейчас, — она накрывает мою руку своей ладонью, слегка сжимая, — Иди, Гарри, не мучай вас обоих. Из-за него же ты убежал с вечеринки? Я права? — виновато опускаю голову и чувствую, как в груди начинает расти тревожное чувство, — Ты не должен был. — Как бы я мог, мам?! Он тренер команды соперников, а вдобавок к этому, ещё и старше меня на девять лет! Я боюсь разницы… — В этом нет ничего страшного… — она поднимает моё лицо и всматривается в глаза, — Это не должно тебя останавливать. Мама права, поэтому я молча киваю и выпускаю руки. Выбегаю на улицу и по знакомой дороге шагаю по направлению к школе. По времени вечеринка уже должна была начаться, и мне приходится проникать в спортивный зал не через главный вход, а через черный. Позвонив Филу, я договариваюсь с ним, чтобы он открыл мне дверь изнутри, и я смог незаметно проскользнуть внутрь. Парень заметно обрадовался, когда увидел меня. — Я думал, ты не придёшь, — он похлопывает меня по спине, закрывая массивную железную дверь. — Честно признаться, я тоже так думал, — отвечаю и отряхиваю джинсы от пыли, которую я набрал, пока лез по железной лестнице. По этому коридору пробираться нужно как можно тише, иначе охранники могут нас поймать и выгнать с вечеринки, а мне нельзя уходить отсюда, я чувствую, что слабею. Мои ноги начинают заплетаться и издавать шаркающие звуки, которые совсем нежеланны в данный момент. В глазах и без того темнеет, что даже благополучно выбравшись в коридор, оснащённый светом, я плохо вижу. Фил придерживается моего плеча и ведёт по лестнице на второй этаж. Громкая и энергичная музыка доносится до моего слуха, удары сердца увеличивают ритм, бешеное биение видно невооружённым взглядом. Моё волнение нарастает, когда Фил открывает двери и пропускает меня вперёд. Зал набит людьми, девушками и парнями, танцующими друг с другом, а также скучающими на скамейках вдоль игровой площадки. Когда я спотыкаюсь на ровном месте, то заставляю себя закрыть глаза в поисках своего лазурно-голубого пламени. К моему удивлению, здесь так много родственных душ, целая палитра красок, обычным взглядом ничего незаметно, но лишившись зрения, я понимаю, что пары одинакового цвета не касаются друг друга, они всё делают на расстоянии. Делаю шаг вперёд, и меня ведёт влево, я еле успеваю ухватиться за стену. Среди толпы я не могу различить свой цвет, поэтому решаю идти дальше, вглубь зала. — Постой, — Фил сжимает мои плечи и поворачивает вправо, слегка подталкивая, — Вот он. И действительно, на скамейке сидит он — Луи Томлинсон, двадцатишестилетний тренер команды соперников, и его руки полыхают нежно-голубым цветом, ведь именно его рук я коснулся своими пальцами. Его голова низко опущена на руки, лежащие на коленях. Внутри меня что-то перевернулось, когда я увидел его огонь, он насыщенный, но в то же время затухающий. Открыв глаза, передо мной оказывается обычный скучающий парень, и только я знаю, что с ним на самом деле. Набравшись сил и смелости, я сажусь рядом на скамейку, но соблюдая расстояние, чтобы не обжечься раньше времени. Луи даже не поворачивает голову в мою сторону, когда я кашляю, чтобы привлечь внимание, боясь начать диалог. — Вы… Луи? — заикаясь, робко спрашиваю я, — Луи Томлинсон? — Ну, допустим, я, — он, наконец, поворачивается и бросает на меня свой усталый взгляд, — А ты чего не веселишься парень? Его глаза, точно такого же цвета, как и наше пламя, я уверен, что именно в нашем случае, это не может быть простым совпадением. Небрежно расчёсанные каштановые волосы, лёгкая щетина и томный взгляд делает его похожим на свой возраст. Морщинки в уголках глаз и губ делают его лицо немного старше, но не менее привлекательнее. Острые скулы подчёркивают лёгкую худобу, но широкие плечи полностью опровергают её. Как мне кажется, ему никто не сказал об этом свойстве закрытых глаз, иначе он был бы как я и искал свою родственную душу в каждом встречном. Луи также окутывает слабость и, когда он снова направляет взгляд в зал, его плечи сжимаются, а футболка чуть отлегает от кожи, оголяя худые ключицы и татуировки на груди. Мы даже чем-то похожи, и мне это безумно нравится. — Я бы посоветовал тебе веселиться, а не сидеть здесь, — он поднимается со скамейки и медленно спускается вниз по деревянной лестнице, придерживаясь перилл. Я чувствую его настроение, интересно, чувствует ли он моё волнение и страх. Как сказать ему, что его судьба — это семнадцатилетний школьник, играющий в американский футбол против его команды? Он сейчас уходит всё дальше от меня, а мне кажется, что наш огонь угасает, вместе с этим забирая наши силы. Просто так его отпустить — слишком легко, потерять энергию и смотреть, как он слабеет — невозможно. Когда я встаю на ноги и ищу Луи глазами в толпе, по вискам снова пульсирует боль, но очень слабо. Нахожу его в стороне от всех, прижавшимся к стене и массирующим свои виски. Быстро спускаюсь вниз и проталкиваюсь через всех, стараясь не потерять его из вида. Луи по-прежнему стоит спиной ко мне рядом с выходом, сложив руки на груди. — Луи, — зову его, и парень медленно поворачивается, почти падая в обморок, начиная закатывать глаза, — Нет, нет, закрой глаза и посмотри на меня, давай же. Он успевает закрыть глаза и выдавить из себя подобие улыбки, прежде чем упасть в мои руки. От прикосновения всего его тела ко мне, боль поражает меня насквозь, ноги подкашиваются, и я соскальзываю вниз, не выпуская его из рук.