Неверная сторона Рая/праведная сторона Ада

Мне нужно что-то, чтобы заглушить боль… Смотрю на себя, в полном одиночестве, здесь нет никого. Пытаюсь кричать, мне нужна помощь, будто я прохожу сквозь свой самый темный час. Пытаюсь бороться за свет в конце этой сломанной жизни. В моей голове война, будто я прохожу сквозь свой самый темный час.© Eric Saade — Darkest Hour

Солнечный свет пробивался даже сквозь плотные темные занавески. Эрик лежал на кровати, пытаясь восстановить сбившееся от очередного кошмара дыхание. Время исчезло, затерялось где-то в глубинах Вселенной, оставляя его в безвременье. По правде говоря, потеряло свою значимость для него. Дни стали похожими один на другой: однообразные и пустые. Но и ночь не приносила облегчения. Кошмары терзали все чаще, с какой-то иступленной настойчивой периодичностью, и на утро Саммерс чувствовал себя еще более измотанным и уставшим, нежели до сна. Он почувствовал дрожь в руке и сжал ее в кулак, когда в памяти всплыло до боли знакомое лицо с холодной ухмылкой и смехом, вонзающимся в сознание, словно ледяные иглы. Одно и то же место, одни и те же образы и нарастающее чувство страха. Эрик шумно выдохнул, пытаясь успокоить стук сердца и нервную дрожь в пальцах. Казалось, тьма и холод из сна все еще обвивали его руками, мешая теплу проникнуть в тело. Пытаясь прогнать из сознания жуткие образы, Саммерс уставился на потолок, где полосы солнечного света, льющегося из окна, рассекали темные участки. «Как тьму прогоняет свет...» — неосознанно пробормотал Эрик слова, нашептанные во сне. Он не помнил, кто и когда их произнес, но от их звучания что во сне, что наяву ему стало спокойней. — «Как тьму прогоняет свет», — повторил он для верности, и к своему удивлению почувствовал, что страх отступает. В комнату заглядывало слепящее летнее солнце, сквозь приоткрытое окно влетал горячий июньский воздух, а пугающие тени остались во сне, далеко от реальности. Но как только страх исчез, бьющее в глаза солнце снова вызвало у Эрика лишь раздражение, как и бесцветная реальность. Какой смысл был в каждом новом дне, если он не давал ему ничего, кроме пустоты в душе и чувства полного одиночества?.. Он ведь набирал ее номер снова и снова. Затуманенное алкоголем сознание не желало признавать, что Пайпер действительно поставила точку в их отношениях и стирать ее или превращать в запятую не собиралась; что его звонки уже ничего исправить не смогли. Он продолжал звонить, стуча по дисплею телефона с такой силой, что, казалось, по нему пойдут трещины. Но все, что слышал, — длинные гудки, которые однажды сменились на противное «Данный номер не обслуживается». В тот вечер этот голос разлетелся на десятки мелких деталей от удара в стену. — Ты, черт возьми, была для меня всем! — заорал он разбитому голосу, который отождествлялся с ней... с Пайпер. В тот вечер он ненавидел ее! Но на утро не чувствовал ничего, кроме пустоты, одиночества и щемящей тоски. И, пожалуй, страха от осознания того, что она действительно была для него всем: его семьей, его жизнью... С того утра все утратило для него яркость, а дни превратились в бесконечную вереницу повторяющихся событий. Он зачем-то купил новый телефон, который продолжал молчать так же, как и старый... пока не позвонила мать. Последний раз он говорил с ней тогда, когда набрал в аэропорту Филадельфии и сообщил, что вернулся из Сирии. — Это правда? Вы с Пайпер расстались? — поинтересовалась она сразу же после приветствия. — Что? Откуда ты...? Она звонила тебе? — даже после всего, мысль о Пайпер заставила его сердце радостно встрепенуться. — Да, она звонила. Что ты сделал? — Это, правда, то, что ты хочешь спросить у меня? — сорвался Эрик, сильнее сжимая в руках телефон, чтобы унять дрожь от злости в непослушных пальцах. — Спасибо, что поинтересовалась моим состоянием! Я в порядке, только чувство такое, будто распадаюсь на части. Но тебе, конечно, это не интересно. Ты уже сочувствуешь ей. На Карен его слова, казалось, не произвели никакого эффекта. — Она не смогла, не так ли? Не выдержала постоянного пребывания в страхе за тебя, — все тем же скорее утвердительным, чем вопросительным голосом, сказала она. Эрик шумно выдохнул. Ни злости, ни сил на споры не осталось. Вместо них где-то на дне души плескалась казавшаяся давно забытой обида. — Как будто ты понимаешь или разделяешь ее чувства, — скептически выдохнул Саммерс. — Ты ведь никогда не проявляла ко мне особой материнской любви, не поддерживала мои идеи или увлечения. Карен по-прежнему молчала, словно все, что говорил сын, ее нисколько не задевало. Эрик просто поражался такой железной выдержке. — Помнишь тот спектакль в младшей школе? — спросил он, но в ответ ему снова была тишина. — Дедушка был там. А где была ты?.. — Молчание матери выводило Саммерса из себя, и он почувствовал, что сейчас готов был высказать ей все, что копилось в душе и мыслях уже много лет. — А тот концерт в клубе?.. Хоть раз ты поинтересовалась, влюблен ли я в кого-то в старшей школе? Дала ли ты хоть один совет, как вести себя с девушками, чтобы произвести впечатление? Ты пришла лишь на мой выпускной и ушла сразу же после официальной части. Ты лишь высказала свое недовольство, когда я заявил, что собираюсь пойти в армию. Ты так нужна была мне в тот период моей жизни, но тебя не было. Хоть раз тебя по-настоящему волновало, что я могу не вернуться из очередной «горячей точки»? Пайпер стала той, кому было не все равно, рядом с кем я не был одинок. Кто понимал меня и принимал таким, какой я есть. И когда я сделал ей предложение, мне действительно было наплевать, что подумаешь об этом ты. И я, черт побери, не знаю, чего еще от тебя жду, на что надеюсь... — Эрик глубоко вдохнул, переводя дыхание. — Но ты все равно печешься о чьих угодно чувствах, только не о моих. Мать по-прежнему молчала. Неужели ей было настолько все равно? Или она признавала свои ошибки? — Ты, правда, собираешься сейчас учить меня жизни и рассказывать, что я сделал неправильно? — устало закончил Саммерс, когда так и не дождался какой-то реакции. — Эрик... — наконец отозвалась она, и в ее голосе он уловил нотки вины, что привело его в замешательство. Карен вздохнула: — Я… Наверное, такие разговоры лучше вести с отцом. — А кто он? — саркастически хмыкнул Саммерс. — Все, что я о нем знаю, это его имя и его национальность. Отнюдь не достаточно для того, чтобы судить о том, каким человеком он был, и что у меня от него. Ты никогда не считала нужным рассказать мне о нем... — О нем нечего рассказывать! — отрезала Карен, и Эрик в который раз убедился, что ни связь с его отцом, ни его собственное появление на свет никогда не входили в планы матери. — Мне жаль, что Пайпер не станет тебе дочерью, о которой ты мечтала. — «Если ты вообще хоть когда-то хотела иметь детей», — добавил он про себя, но вслух ничего не сказал. — И что вместо этого у тебя есть только сын, который никогда не будет таким, каким ты хочешь его видеть! Эрик отключился и закинул телефон на диван, подальше от возможной участи повторить судьбу первого. Он прислонился к этому дивану, отчаянно пытаясь успокоиться, но его просто колотило изнутри. Он высказал ей все, что годами копилось внутри, что он сам присыпал пеплом и пытался убедить себя в том, что оно не задевает, что оно не болит. Но это было лишь хлипкой иллюзией. Он смирился с тем, что ничего не значил для матери, что все его звонки, в которых он сообщал об очередной отправке в зону военных действий и о прибытии оттуда, были всего лишь формальностями, условностями, навязанными обществом. Но это было проще переживать, когда в его жизни была та, кого он любил, и кто любил его. А теперь и ее нет. И чувство одиночества с новой силой наваливалось на него. И от него не спасли даже полбутылки виски... Почему все хотели видеть его кем-то, кем он не являлся? Или проблема была в нем? Почему он не мог быть тем, кем они хотели его видеть? Вопросы рвали на части, отчаяние заполняло душу… Эрик на миг закрыл глаза и тут же открыл их, прогоняя неприятные воспоминания о телефонном разговоре и возвращаясь в настоящее. Он неосознанно крутил между пальцами теплый жетон. Выбитые слова, казалось, въелись в его мозг, были выжжены в его разуме. Короткая исчерпывающая информация о нем. И чем больше Эрик смотрел на этот жетон, чем больше думал о написанном, тем больше склонялся к мысли, что эта маленькая пластинка железа вмещала в себе всего его. Что он знал о себе, кроме тех пяти строчек? Что было у него, кроме них? Человек без семьи, без корней... Начинало казаться, что все в его жизни сводилось к войне. Неужели кроме нее больше ничего не было? Кому и что он пытался доказать? Матери, чтобы заставить ее гордиться им? Отцу, которого не знал и который, Эрик был в этом почти уверен, не знал его? Или самому себе, что может изменить что-то к лучшему? А может он просто пытался заполнить чем-то пустоту внутри? Войной? Не лучше ли было держаться за любовь? От этих мыслей голова Эрика шла кругом... Гулкие шаги отдавались эхом и тонули в необъятности пространства, скрытого тьмой, из которой проступали белеющие углы стен и дверных проемов. Здание казалось знакомым и незнакомым одновременно. Эрик осторожно сделал шаг, словно под ногами был хрупкий лед, а не бетон. Впрочем, разглядеть что-либо было весьма трудно. Чувство тревоги усилилось, пропуская по телу легкие электрические импульсы страха. Знакомый холод окутал парня, но ни черных зазубренных пик скал, ни ненавистного двойника нигде не наблюдалось. Только он и темнота. И гулкие шаги в густой тишине, заставляющие сердце замирать каждый раз от опасения столкнуться лицом к лицу с тем, что или кто поджидал его в этой черноте. Эрик осторожно двинулся вперед к тускло освещенному дверному проему, но стоило только приблизиться к нему на расстояние вытянутой руки, как окружающая реальность внезапно изменилась, словно кто-то прокрутил калейдоскоп. Парень снова оказался в темном помещении, оглядываясь по сторонам, но вокруг была лишь тьма без малейшего намека на свет. Эрик почувствовал, как страх липкими щупальцами оплетает его душу. Знакомый издевательский смех почти физической болью прошелся по нервам, от чего все его существо пронзило лишь одно желание — сжаться в комок и спрятаться, чтобы никто его не нашел. Не раз глядя смерти в лицо, Эрик не думал о том, что что-то могло пугать его до такой степени, что-то могло вселять в него ужас. Калейдоскоп вновь сменился. Саммерс снова оказался в комнате, в конце которой сквозь дверной проем лился тусклый лунный свет. Но, как и в первый раз, он исчез, стоило Эрику приблизиться к нему. Все повторялось. Снова и снова. Он сворачивал, выбирал другие пути, другие выходы, но едва приближался к ним, они исчезали так же быстро, как и появлялись. Времени в этом месте не существовало. Эрику казалось, что он уже целую вечность бегает по этим коридорам и надежды на выход просто нет. Он почувствовал, как паника поднимается в нем и грозиться накрыть с головой. Саммерс сделал глубокий вдох, попытавшись успокоиться и рассуждать здраво, но это не помогало. Мысли путались, паника крепко обнимала, глубже запуская свои щупальца в его существо. Сдавшись, Эрик опустился на каменный пол, прислоняясь спиной к стене здания. Издевательский смех снова прокатился в темноте, заставляя парня закрыть уши руками, чтобы не слышать его, сбежать от него хотя бы мысленно. Но смех, казалось, звучал внутри него самого. — Что ты хочешь от меня?! — закричал в темноту Эрик, чувствуя, что находится на грани. — Это лабиринты твоего сознания... — прошелестел голос совсем близко. Он, как и смех, звучал не извне, а внутри его сознания. — Оставь меня в покое! — вновь крикнул Эрик. Эти слова стали уже привычными: он кричал их в темноту почти каждую ночь. Но двойнику, кем бы он ни был, было абсолютно наплевать на эти просьбы-приказы. Казалось, ему доставляло истинное удовольствие наблюдать за жалкими попытками Эрика прекратить этот кошмар и повернуть сон в нужное ему русло; он наслаждался своей властью над его снами и контролем над его разумом. И внезапно Саммерсом овладела злость: это был всего лишь сон ("лабиринты его сознания", как выразился двойник), его собственный сон, а значит, он был его хозяином и мог изменить, мог дойти до выхода и пройти сквозь эту чертову дверь. Эрик глубоко вдохнул и решительно встал, твердо намереваясь разорвать этот непонятный подсознательный лабиринт. Темнота, казалось, затаилась, наблюдая за ним, готовая в любую минуту наброситься. Все казалось насмешкой, но Эрик старался не думать об этом, продолжая идти вперед. Из дверного проема лился тусклый свет. Луна, едва показавшаяся из-за туч, устилающих ночное небо, слабо освещала город. И Саммерс наконец узнал это место — Ракка. Безлюдный проулок, который вел его к зданию супермаркета — базе боевиков ИГИЛа. Окружающая тишина звенела тревогой. В следующий миг темноту разбила вспышка огня, а за ней тишину разрезал оглушающий взрыв. Ночная сонная безмятежность превратилась в ад! Эрика отбросило назад, с силой толкая в каменную стену невысокого дома. Тело и голову пронзила невыносимая огненная боль, острые осколки стекла и камней впились в плоть. Его крик утонул в сотне схожих криков внезапно появившихся людей... А затем засвистели пули, прокладывая собой горячие свинцовые дуги и пробивающие дыры в стене и чьей-то плоти. Несколько из них пронеслись мимо Эрика. А затем одна угодила ему в живот, и новый огонь растекся по его венам, ослепляя и затмевая собой другие чувства. Плохо соображая от боли, Саммерс потянулся рукой к автомату, который каким-то образом оказался лежащим на земле недалеко от него. Руки привычно обхватили корпус, пальцы легли на курок. Он не думал о том, что все это было сном: все казалось слишком реальным. Эрик стрелял по движущимся в завесе дыма и огня объектам, не задумываясь над тем, зачем это делает. Это просто казалось привычным и правильным. Это помогало отвлечься от боли. Знакомый крик, раздавшийся так близко, заставил сердце Эрика похолодеть, а его самого выйти из своеобразного транса. Прямо перед ним на коленях стояла Пайпер, и ее полный удивления и страха взгляд был направлен на него. В зелено-карих глазах плескалась боль. Пайпер прижимала руку к груди, а из-под бледных пальцев стекала темная кровь. На несколько долгих секунд Эрик оцепенел от ужаса, продолжая сжимать в руках оружие. Пули, казалось, замерли, а звуки выстрелов затихли. И только когда очевидная мысль пронзила сознание Саммерса, автомат выпал из ослабевших рук и с оглушающим грохотом упал на землю. Эрик кинулся к девушке, подхватывая ее. — О Господи, Пайпер, нет! — его руки окрашивались в темно-красную в лунном свете кровь. Ее взгляд пронзал его насквозь и болью отдавался в сердце. Губи лихорадочно двигались. — ...не причинять боли, — донесся до Эрика тихий, едва слышный шепот. — Это то, что ты сейчас делаешь. Слова ударили его словно молотом прямо в грудь. Саммерс резко отшатнулся. — Ты не приносишь ничего, кроме боли! — почти выплюнула эти слова Пайпер, в ее глазах он увидел ненависть. — Нет, нет, нет, — замотал головой Эрик, отказываясь в это верить, но змей сомнений уже поднимал свою голову внутри него. — Пайпер, прости меня! Я не... Я... Голос срывался от рыданий, но ей уже было все равно. Ее глаза остекленели, а взгляд был направлен в пустое пространство. Эрик закричал и...проснулся. Крик пронесся по пустому ночному дому и утонул в его стенах. Холодный пот заливал глаза, парня всего трясло не от привычного после кошмаров холода, а от того, что он сделал. Он убил ее! Саммерс тяжело дышал, несколько долгих секунд не понимая, где находится и куда она делась. И только уловив в проступающей темноте знакомый комод, понял, что уже не спит. Это был просто кошмар. Намного реалистичней предыдущих, но все равно всего лишь сон. И все же мерзкие болезненные ощущения не спешили отпускать его. Эрик обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь во всем теле, но вскрикнул от внезапной боли в области ранения. Почти затянувшаяся рана от пули, полученной в Сирии, снова каким-то образом кровоточила. Воспоминания о перестрелке в Ракке и недавнем сне заставили его вздрогнуть. Это ведь был просто сон, его не могли снова ранить. Но кровь говорила об обратном... Пугающая мысль пронзила разум: а что, если и смерть Пайпер во сне тоже была правдой? Эрик почувствовал ледяной страх. Но тут же поспешил успокоить себя, что это просто невозможно. Наверное, во сне он просто сам затронул швы, и они разошлись... Да, скорее всего так и было. По-другому и не могло быть! С Пайпер все было хорошо. Она спала в своей кровати, подтянув колени к груди и подложив ладони под щеку... где-то далеко от него. Уже не его... Эрик откинулся на подушку, глядя в сереющий в наступающем рассвете потолок, по которому расплывались причудливые тени от далекого тусклого света уличного фонаря. Его все еще била мелкая дрожь, а сердце ускоренно билось. Что значил этот сон? Что он убивал Пайпер каждой своей поездкой в горячие точки? «Ты не приносишь ничего, кроме боли», — эти слова его действительно задели. Какой-то частью разума он понимал, что это была не настоящая Пайпер, но что, если и настоящая думала так же, просто не хотела ранить его этими словами?.. Ему просто хотелось смыть с себя страх и боль, вызванные кошмаром. Горячая вода медленно выводила его тело и разум из оцепенения, расслабляя и возвращая чувствительность. Эрик просто стоял под душем, позволяя каплям стекать по телу и пытаясь очистить разум от множества теснившихся в нем образов, которые вызывали болезненные воспоминания и чувства. Он морщился, когда вода попадала на рану, но в то же время это убеждало его в том, что все вокруг реально, а не очередной сон. Сколько это будет продолжаться? Сколько еще эти образы будут терзать его по ночам?.. Менадель сидел на полу, прислонившись спиной к закрытой двери в ванную. До него доносился приглушенный шум падающей воды. Ему с трудом удавалось собрать мысли воедино: чувства Эрика стали его чувствами. Страх, растерянность, вина, тревога, усталость... Все это хлынуло в ангела мощным потоком, и он почувствовал себя дезориентированным. Не следовало настолько сильно проникать в чувства подопечного, но Менадель знал, что подобными мысленными заявлениями обманывает сам себя: стоило или нет, а он просто не мог по-другому. Таинственная тьма, которая появлялась почти каждую ночь, оставалась для него неразгаданной. Сколько бы ангел не старался, сколько бы не пробовал установить ее природу и источник, все было напрасно. Попытки оставались тщетными. Но что самое странное, Менаделю казалось, что в ней было что-то знакомое, только он никак не мог понять что, словно ниточка, ведущая к разгадке, постоянно выскальзывала из рук. Тьма упорно не желала быть узнанной. Менадель подловил себя на том, что думает о ней, как о живом, мыслящем существе, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Страх, проникший в душу Эрика из сна, усилил чувство вины. Что он за ангел-хранитель, если не может избавить своего подопечного от кошмаров, терзающих по ночам? Он думал о том, что вряд ли это входило в сферу того, что люди должны были проживать для опыта... Что, если эта тьма исходила от самого Эрика? От потайных глубин его души, от его темной стороны?.. В отличие от ангелов, люди были существами несовершенными, и в них сочеталось зло и добро, темное и светлое. Что, если эти кошмары насылала ему его совесть или чувство вины? Менадель впервые рассуждал об этом, и эта мысль заставила его задуматься. Но почему тогда он не мог пробиться сквозь эту темноту, если она была частью Эрика, была вызвана его чувствами, которые, как ангел полагал, были ему хорошо известны? Если бы тьма была частью Эрика, он бы тоже ощущал ее внутри себя, но она всегда была извне. По крайней мере, для него. «И сделалась тьма...»* Менадель вздрогнул, понимая, что все еще ни на шаг не приблизился к разгадке. Он не мог пробиться в сны Эрика, не мог избавить его от них и не мог даже успокоить. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. И напуганным. Он сам попросил архангелов дать ему сложного подопечного, чтобы доказать, что способен на большее. И архангелы вняли его просьбе. Теперь судьба Эрика зависела от него. На мгновение в голове Менаделя промелькнула мысль, что лучше бы они отказали ему, потому что он не справлялся, и страдал из-за этого Эрик. Человек, который вернул ему давно забытое чувство, хотя сам того не осознавал; человек, которого он полюбил, хотя не должен был. Мысль промелькнула, ужаснув ангела, и погасла. Он не мог представить себя без Эрика, это было бы так, словно от него, от его души оторвали важную часть. И все же предыдущий ангел-хранитель Саммерса куда лучше справлялся со своими обязанностями. Менадель знал, что не может спросить у него об этом, законы запрещали. А потому он сам во что бы то ни стало должен добраться до истины и защитить Эрика. Он никогда не отдаст его этой тьме! * — Евангелие от Луки. Глава 23:44 Серое утро заползало в дом с предрассветной прохладой и липким туманом. Эрик сидел на кухне, обхватив ладонями горячую чашку с кофе, и наблюдал за тем, как небо понемногу светлеет, и где-то там вдали, на горизонте, уже окрашивается в розоватый цвет, предвещая восход солнца, начало нового дня, преисполненного ожиданиями и неотложными делами. Для кого-то, но не для него. Для него все дни были пустыми... Они тянулись словно длинные, уходящие за горизонт безлюдные дороги Аравийского полуострова. И с каждым километром вид не менялся, все оставалось таким же пустынным и безжизненным. Его жизнь была похожа на пустыню; вокруг одни раскаленные солнцем пески, которые тянулись со всех сторон, насколько хватало глаз; в ней не было ни начала, ни конца, ни единой тропы. Эрик ощущал себя заблудившимся в этой пустыне, потерявшим всякий ориентир, всякую надежду, а вместе с тем и желание выбраться из нее... Он внезапно осознал, что его жизнь и была пустыней, и только Пайпер была для него оазисом в ней, как Фатима для Сантьяго.** Он вспомнил рассветы в Сирии, когда стоял в дозоре. Над пустыней поднималось солнце и придавало всему вокруг неземной вид, словно на самом деле это был Марс. В предрассветной тишине все казалось спокойным и умиротворенным: ни выстрелов, ни взрывов, ни криков... Эрик снова и снова задавался вопросом, почему так не могло быть все время, почему людям хотелось быть частью безумия. Он ловил себя на том, что сам был частью этого безумия и возвращался мыслями к Пайпер, которая была его островком покоя, наполняла его сердце миром и любовью. А он в ответ лишь добавлял в ее душу беспокойства и волнения, заставляя переживать о том, увидит ли она его снова или нет. Мог ли он винить ее в том, что она бросила его?.. Менадель сидел напротив Эрика, вглядываясь в его лицо, и следил за ходом его мыслей, одновременно пытаясь найти в его сознании образы из кошмаров, которые смогли бы прояснить картину и дать ответы на вопросы. Но это были лишь картинки и ощущения — ничего больше. Они говорили лишь о чувстве вины, которая грызла его подопечного. Вот и сейчас его мысли снова витали вокруг Пайпер и ее слов... Эрик думал о том, что, наверное, она была права, когда обвиняла его в том, что он всегда пытался всех спасти, даже тех, кому, возможно, вовсе не нужно было это "спасение". Возможно, он действительно не приносил ничего, кроме боли?.. Что это за спасение, которое осуществляется с оружием в руках?.. Перед глазами предстал парень из переулка Ракки, которого он убил только потому, что тот стоял на его пути к выполнению задачи. Имел ли он на это право?.. Менадель не выдержал, и накрыл своей рукой руку Эрика. — Не вини себя, — тихо произнес он, и желая, чтобы Саммерс услышал его, и не желая одновременно. Ему не хотелось вносить еще больше смятения в душу подопечного, но хотелось, чтобы он понял его посыл. И он ничего не мог поделать с желанием прикоснуться к Эрику, хотя и понимал, что этого не стоило делать. Эрик шумно втянул воздух, делая глубокий вдох, не понимая, что заставило его вздрогнуть. Слишком явное ощущение тепла на правой руке, хотя сквозь приоткрытые двери на веранду влетал довольно холодный утренний ветер. Мысли путались. Ему срочно нужно было что-то, чтобы очистить голову. И бег для этого подходил как нельзя лучше. Саммерс укорил себя за то, что забросил утреннюю пробежку, хотя и списал это на ранение. Физическая активность всегда помогала ему прояснить мысли и избавиться от переполнявших негативных чувств. Наверное, это было армейской привычкой. Но даже после ссор с Пайпер ему хватало нескольких ударов по боксерской груше, чтобы избавиться от раздражения или злости. Наматывая километры по еще спящему прохладному Рэдингу, Эрик ощущал, как в голове проясняется. Он должен взять себя в руки, оставить сны там, где и полагалось быть, — за пределами реальности. Если больше некому прогонять от него эти кошмары, он должен научиться сам справляться с ними! И он делал это. Каждый раз, когда после очередного пугающего сна паника накатывала на него, Эрик пытался прогнать образы куда подальше. Когда тело слишком уставало от множества физических упражнений, атаковавшие изнутри мысли замолкали, а некоторые ночи вообще проходили без всяких сновидений. Саммерс с удовлетворением замечал, что нашел свой способ прогонять кошмары. Но хотя рана почти зажила и он был готов вернуться в армию, Браун отвечал ему отказом. — Почему, док? — снова спрашивал Эрик. — Со мной все в порядке. — С тобой будет все в порядке, когда я скажу, — отрезал тот, но тут же добавил уже более мягким голосом: — Эрик, в последний раз ты едва не умер. Если бы вас вовремя оттуда не вытащили, я бы уже ничего не смог сделать. Неужели тебе снова не терпится испытать это? Ты ведь не камикадзе.*** Никогда им не был. Эрик молчал. Он не хотел объяснять Брауну, что каждый день и так убивал его бездействием, и что ему не терпелось чем-то заполнить пустоту внутри. — Слушай, ты и так провел здесь слишком много времени, тебе нужен тайм-аут. И я могу тебе его обеспечить, окей, — Браун на несколько секунд замолчал, и Эрик почти явно видел, как тот зажигает сигарету и делает глубокую затяжку. — У тебя ведь есть невеста. Наслаждайся ее обществом. Вернуться сюда ты еще успеешь. Эрику опять же не хотелось ничего ему объяснять и поэтому он просто соглашался, хотя с каждым отказом ему все больше хотелось вернуться в строй. Оказаться подальше от опустевшего дома. Саммерс не знал, почему, но ему казалось, что в Сирии кошмары перестанут его мучить. Как и внутренняя пустота... ** — Фатима и Сантьяго – герои романа Пауло Коэльо «Алхимик». *** — Камикадзе – тот, кто жертвует собой или рискует чем-либо важным, существенным ради чего-либо; безрассудный смельчак. Десяток детей не старше 12 лет стояли перед ним на коленях. В их глазах царил неподдельный первобытный страх — страх смерти. Кто-то опустил голову и, спрятав в ладонях амулет, тихо читал молитву Аллаху; кто-то плакал, и горячие слезы сбегали по щекам и срывались с подбородка; кто-то просил прощения и умолял о пощаде... Но каждый из них дрожал всем телом от ужаса перед тем, что должно было произойти. Душу Эрика охватывал такой же ужас, вот только он не был жертвой — он был палачом. В его руках был автомат, дуло которого смотрело прямо в лоб первому в шеренге мальчику. Это был приказ, но все существо Саммерса противилось тому, что он должен был сделать. Чьим-то вкрадчивым шепотом в уши вонзались слова. «Они помогали боевикам ИГИЛа, они работали с ними заодно, выполняли их поручения». «Они же дети!» — пытался протестовать мозг. «Это не оправдание!» — гремел в голове шепот. И чем дольше он говорил, тем больше Эрик склонялся к мысли, что это действительно не оправдание. Из-за предупреждений, доставленных противникам этими маленькими разведчиками, спецназовцы несли потери, а некоторые операции даже оказывались на грани срыва. И все же... нет, это было неправильно. Они всего лишь дети, которых легко запугать и заставить делать все, что угодно игиловцам. Он не имеет права их судить. Он не может… не должен их убивать! Никто не должен! «У тебя есть приказ. Выполняй его!» — снова раздраженно прогремел голос, но в этот раз в нем не было и намека на понимание или сочувствие. Это была холодная злость, и на несколько долгих секунд она затопила все существо Эрика. Он навел автомат на мальчишку, но встретился с испуганными темно-карими глазами, так похожими на его собственные. Слезы текли по грязному лицу мальчугана, размазывая по нему пыль. Злость разбилась вдребезги, уступая чувству липкого ледяного страха. Саммерс чувствовал, как сердце гулко упало вниз, а лоб покрылся испариной. Рука дрожала, а по спине побежал холод. Он не мог нажать на курок. Не мог выстрелить... «Это приказ... Это приказ... Это приказ» — билась в голове отчаянная пугающая мысль. Что это за приказ, который принуждает его убить ребенка? Как он может ему следовать? Разум выстраивал логические цепочки, но инстинктивный страх внушал, что он не может ослушаться приказа. Он знал, каковы будут последствия. — Я не могу... Не могу... — лихорадочно шептали его губы. — Ты можешь! И ты сделаешь это! — ввинчиваясь в мозг, продолжал нашептывать невидимый голос. Отчаяние заполняло Эрика. Эти темно-карие глаза были подобны раскаленным углям, что жгли его огнем. Но голос продолжал уверять, что мальчишка виновен. Все они виновны. Все они должны быть наказаны. Их возраст не оправдывает их поступков, из-за которых погибали люди. Много людей. Те, кого Эрик так хотел спасти. И разум слабел, сдавался, начинал верить сказанному. Дрожащий палец лег на курок... — Сделай это! — приказал голос. — Ты военный и ты подчиняешься приказам. Ну же! И он нажал. Выстрел оглушительно прогремел в ночной тишине Ракки и разорвал сознание Эрика, сливаясь с его собственным криком. Эрик все еще кричал, когда вынырнул из сна и резко сел на кровати. И только ощутив под пальцами мягкую постель, он понял, что вернулся в реальность. Но звук выстрела и крик все еще стояли в ушах. Саммерс тяжело дышал, пытаясь восстановить дыхание и подавляя желание закрыть уши руками, словно это могло каким-то образом помочь. Холодный пот заливал глаза. Его всего трясло, а в голове продолжали звучать слова «Ты военный и ты подчиняешься приказам. Это приказ... это – приказ». Менадель вздрогнул, когда крик Эрика разорвал ночную тишину дома. Раньше он никогда бы не подумал, что ангелы могут вздрагивать или бояться... Но с Эриком все было по-другому. Сердце Менаделя действительно сжималось от страха и бессилия, когда он наблюдал за тем, как Эрик мечется по кровати, бормоча: «Я не могу... Я не могу». Он не видел его снов и не знал, что так пугает подопечного, чего он не может, а главное, не хочет делать. И это убивало ангела. Все его попытки проникнуть в сон Эрика так и не увенчались успехом, что было более чем странно, ведь именно во время сна человеческий мозг был наиболее податлив и открыт для влияния. Но не в этом случае. И поэтому Менадель просто наблюдал, испытывая страх за подопечного и злость на себя из-за неспособности помочь. Крик Эрика и его испуганный взгляд, дрожь в его теле и ускоренное сердцебиение вызвали у Менаделя необъяснимую боль. И вместе с тем дикое желание успокоить, утешить, защитить... Ангел опустился на колени рядом с кроватью и осторожно коснулся обнаженной спины Эрика на месте татуировки. Призрачные пальцы повторили чернильные контуры ладони Фатимы, хамсы, на темной коже. Саммерс вздрогнул, и на мгновение Менадель уловил новый огонек страха в его чувствах. Эрик резко развернулся, проверяя, есть ли в комнате кто-то, кроме него, но пустота не принесла облегчения. Прикосновение казалось слишком реальным. Менадель вздохнул и, проведя пальцами вниз по татуировке, убрал руку. Хотя это и было трудно. — Я рядом, Эрик. Все хорошо. Саммерс обхватил голову руками и повалился на подушку. Казалось, он просто начал сходить с ума. Эрик снова вспомнил Пайпер. Неужели она думала, что для него это было просто? Кто, как не она, знал, что он переживал после очередного возвращения из горячей точки? Когда ему снились кошмары, и в его голове звучали очередные взрывы, крики или свист пули, не она ли была рядом? Не она ли успокаивающе гладила его спине, приговаривая, что это всего лишь сон, а теперь он в безопасности, и обнимала его, прижимаясь к дрожащей спине всем телом, прогоняя ледяной страх своим теплом? Когда он долго не мог восстановить сбившееся дыхание и унять дрожь в теле, разве не руки Пайпер дарили успокаивающие прикосновения? Разве не ее разговоры помогали преодолеть бессонницу после? Наверное, он слишком много от нее просил. Она просто не могла провести всю жизнь словно на бомбе, готовой взорваться в любой момент. Привычным жестом Эрик коснулся висящего на шее жетона. Теплый металл успокаивающе коснулся ладони. Жетон как-то неосознанно стал своеобразным символом, за который Саммерс цеплялся, словно утопающий за соломинку. Он казался неотделимой частью его, якорем, который удерживал его в реальности, не давая забыть, кем он был, когда эти сны так сильно искажали его мнение о самом себе. Эрик подумал о том, что у солдат на шее, кроме армейских жетонов, всегда висело что-то еще. Крестики, иудейские или буддийские амулеты, просто какие-то подвески, которые становились талисманами. У Эрика всегда был только жетон. Неужели всей его верой была война?.. Но в то же время на его спине было тату хамсы. Эрик не знал, почему ему нравился именно этот символ, но он всегда чувствовал какую-то связь с ладонью, словно она действительно дарила ему защиту. И спонтанным решением он набил ее на спине. Долгое время она действительно оберегала его в самых горячих точках... до того момента в Сирии. И даже после этого внушала спокойствие и уверенность, пусть даже и слабую. И сейчас Эрик вздрогнул, почувствовав тепло в области татуировки, словно чья-то теплая рука успокаивающе легла на спину. Липкий страх кошмара отступил в темноту, прогоняемый невидимым светом. Теплый ночной ветерок влетал сквозь приоткрытое окно, раскачивая занавески, но комната была пуста. И все же Эрик не мог отделаться от мысли о чьем-то присутствии. Но, странно, это не пугало или тревожило его, а наоборот, успокаивало. В голове снова промелькнула мысль об ангеле-хранителе, но он не воспринимал ее серьезно, не после того, что случилось в Сирии. И все же…