Under the moon, under the sun

      Янко уже задремывал, когда почувствовал прикосновение к ноге. Браслет сдвинулся, щиколотке стало тепло и щекотно. Следом зашуршала ткань штанов. Приоткрыв один глаз, цыган уставился на незваного, но не сказать чтоб особо неожиданного гостя.       Хьюго был снова пьян. Основательно на сей раз, но не в тряпки, как в прошлый. Косу рыжий распустил, волосы растрепались, мешали видеть глаза. Да и в полумраке ничего особо не разглядишь. Зато четко слышался частый стук сердца и тяжелое неровное дыхание.       — Что пили? — спокойно поинтересовался Янко, стараясь не двигаться — колено находилось аккурат рядом со стратегической возвышенностью в шальварах Хью, и касаться ее было опасно.       Рыжий облизал губы.       — Вино, — прохрипел он, нависая над Янко и пытаясь уткнуться ему в шею.       Цыган повернулся на спину.       — Без меня?       — Ты… — Хьюго сбился с мысли. — Янко…       Рыжий уселся на бедра, придавив, и запустил руки под распахнутые полы рубахи. Крохотные колокольчики на ожерелье зазвенели недовольно, а подвеска с капсулой соскользнула по груди.       — И что ты делаешь, позволь узнать? — все так же спокойно спросил цыган, закладывая руки за голову.       Вовсе не потому, что так Хьюго доступа больше, а потому что подушкой огреть удобнее, чем подносом с фруктами. Безопаснее и для мозгов, и для последствий. Протрезвеет же завтра.       Хьюго что-то забормотал, судорожно пытаясь нащупать узел пояса и одновременно поймать губы Янко в поцелуй. Очередной раз промазал и крепче сжал колени.       — Хью, успокойся, — Янко перехватил одно запястье, сбил вторую руку и уронил рыжего на матрас, успев немного сдвинуться. — Ты просто слишком много выпил.       В гареме вкрадчиво, но отчетливо тренькнул колокольчик. Хьюго не расслышал, а Янко напрягся. С чего бы господину кто-то понадобился в такой час? Почти утро… а вечером у него были близнецы. Вернулись, к слову, пьяные в дым. Потом и весь гарем подтянулся. То ли в полнолуние у Венцеля плохое настроение, то ли наоборот. Но…       — Хью, пусти меня, нужно к господину…       — Нет, нельзя, тебе нельзя… — лихорадочно зашептал рыжий, тычась сухими губами куда придется. — Останься…. Не ходи. Хочешь, я пойду вместо тебя, только не ты.       — Эй-эй! — встряхнув совершенно потерявшегося наложника, цыган привстал на колени. Легонько подергал за прядь у виска, а когда не получил результата, выдал несильную пощечину.       Хьюго озадаченно заморгал.       — Янко?       — Доброе утро, — хмыкнул тот. — Спи здесь, я скоро вернусь.       Рыжий машинально обнял подоткнутую подушку.       Большая комната с фонтаном напоминала таверну где-нибудь на западе. Тамаш и Милош спали, тесно сплетясь меж собой. Мил до сих пор сжимал одной рукой горлышко бутылки. В воздухе витал тяжелый дух вина и горячего дыхания. На кушетке свернулся калачиком, поджав босые ноги, Элиас. Грива волос беспорядочно топорщилась в разные стороны, пара локонов туго намоталось на сбитое ожерелье. Макушкой завтрашний истерик упирался в грудь Осберта. Светловолосый морщился на что-то во сне. Янко осмотрелся. За тяжелой занавеской мерно похрапывало. Альвин что-то шепотом рассказывал стене, прикладываясь к бутылке. Ну, этот ладно, ему все нипочем. Услышав мягкие шаги, Альвин обернулся, пьяно хмыкнул и, кое-как поднявшись, поплелся за вторую занавеску. Янко от души посмеялся, увидев, что там спит Джослин, спрятав лохматую голову под шитую подушку. Еще одно веселое утро, при условии, что Альвин еще не дошел до кондиции и у него встанет.       Колокольчик снова тренькнул. Вот теперь совсем плохо. Янко еще раз окинул взглядом сонный гарем, отодвинул шитую портьеру и, дважды глубоко вздохнув, вышел в коридор.       Замок, судя по тяжелому темному дыханию, спал крепко. Даже часовые не переговаривались, не играли и не пытались травить анекдоты. В узком маленьком перешейке, который отделял комнаты господина от гарема, всегда дежурил воин. На всякий случай. Сейчас в широком массивном кресле дремал один из помощников Ласло. Рука покоилась на клинке, лежащем на коленях. Цыган не обманулся позой, кивнул приветственно и проскользнул дальше.              В спальне господина пахло зрелым виноградом. Даже раскрытое настежь окно не могло вытянуть густой пряный запах. Бутылки стояли повсюду — на столе, на прикроватном пуфе, на полу. Пустые, полные, на четверть, на донышке или едва початые.       Обнаженный Венцель сидел, раскинувшись, в кресле, лениво играя с огоньком свечи. Подрагивающий язычок пламени танцевал, послушный малейшему движению. В камнях колец прыгали блики, рождая искры. Янко подобрался. Король находился в одном из самых опасных настроений, когда не знаешь, куда качнет. Из такого задумчиво-отрешенного состояния, когда он мог пить не пьянея, расходовать дар на всякие глупости и не ощущать его истощения… выход всегда был внезапным. И непредсказуемым. Он мог вернуться в спокойствие или выйти из себя настолько, что в комнатах приходилось полностью менять мебель.       Янко зябко передернул плечами. Опять завтра будет болеть… все. Ухмыльнувшись, цыган переступил порог. Венцель приподнял бровь.       — Вина? — хрипло спросил он.       Янко подхватил бокал, лежащий на сдвинутом кресле. Слегка помятое серебро тускло сверкало.       — Да, господин, — послушно кивнул цыган, подставляя посудину.       — Фффтс, — издал непонятный звук король. — Сегодня все такие послушные. Противно… пора что-то менять.       Янко отпил, улыбаясь, а потом плеснул вино в огонь камина. Пламя взревело, зашипело и опало на мгновение. Пламя свечи на один вздох окрасилось кобальтово-синим.       Венцель оскалился, от него дохнуло теплом и запахом мокрой пыли. Резкий рывок, запястье обожгло болью. Комната мелькнула перед глазами. Король подхватил наложника, чтобы через два шага бросить его спиной на постель. Янко охнул про себя, но тут уже заулыбался, ерзая, чтобы с хвоста сползла серебряная заколка, бубенцы откатились и свалились вниз. Венцель загипнотизированно за ними проследил. Под темнотой балдахина снова вспыхнуло синим. В зрачках короля отозвалось отсветом. Выражение глаз стало совершенно ненормальным. Увидь его кто угодно сейчас — вызвал бы священника. И поплатился бы головой. Запрещенный дар клокотал внутри человеческого тела, требуя выхода.       Венцель укусил Янко в шею, навалившись всем весом.       Знаешь, за что я люблю тебя, Янко? — толкнулось в виски вместе с болью.       Руки короля привычно и умело избавили наложника от одежды. На смуглой коже надолго расцветали отпечатки пальцев. Даже на цыгане, не белокожем и не изнеженном от природы, завтра распустятся полноценные синяки.       Даже твой страх другой, — Венцель продолжал говорить, пока его губы были заняты совсем другим, слова проникали в голову, и Янко едва сдерживал стон. — Он не горчит. Он больше похож на опаску, которую испытывает охотник…       Жалящий укус сменился короткой лаской, Венцель сдвинулся ниже, длинно провел языком по груди цыгана. В такие моменты шевелиться было опасно, напоминать, кто тут для чьего удовольствия — тоже. Все для наслаждения короля. А его величество сегодня хотели боли и поиграть. Зверя не пустили на прогулку или натянули цепь в самый последний момент, теперь он мстил хозяину, сводя его с ума жаждой крови.       Укус обжег бок, Янко выгнулся, запуская обе руки в растрепанную гриву рыжих волос господина. Как бы больно ни было, хищник нуждался в контроле… его надо отвлечь, выпустить на свободу, но дать направление… чтобы не разорвал.       Венцель заворчал, голос сменился рычанием. Ухо Янко опалило горячим выдохом, в мочку вцепились зубы. Цыган снова подавил стон, в ответ вцепившись в оказавшееся удачно подставленным плечо. Не глубоко, не оставляя метки, на которую не имел права, но чувствительно… чтобы Венцель засмеялся. Грудной смех снова раздался только в голове, в комнате слышалось лишь тяжелое дыхание и шум ночного сада.       Кричи, — еще один укус, и по поджавшемуся животу наложника пролегли красноватые дорожки от ногтей.       — Я воздер… жусь…       Ладонь короля прошлась небрежно по члену, сжала и тут же выпустила. Венцель надавил на промежность и резко провернул руку, надавливая уже на вход.       Упрямец! А если я прикажу? — злость сменилась лукавством.       Зверь заинтересовался и перестал просто убивать. Теперь он действительно хотел именно играть. Игрушка пришлась ему по душе.                     — Ох ты ж! — выругался Осберт, проснувшийся раньше всех… когда солнце уже палило вовсю и за стенами бурлила жизнь.       Янко с трудом шагнул, попытался подняться на две ступеньки, что отделяли двери от общей комнаты гарема, и рухнул ничком. По спине и бокам вилась хитрая вязь укусов, засосов, царапин… даже парочка ожогов.       Рванув занавеску в сторону, Осберт растолкал близнецов. Те, непонятно и сонно ворча, растерли глаза, посмотрели, куда указывают, и тут же ссыпались с кушетки на ковер. В четыре руки Янко перевернули, ощупали. Милош и Тамаш общались взглядами, Осберт хмурился в ожидании.       Тамаш первым поднялся, кивая в сторону, на свободную кушетку, в углу, рядом со столом, фонтаном и кувшинами с водой.       Милош подорвался на ноги и углубился в драпировки. Наткнулся на Альвина, из-под руки которого торчала макушка Джослина. Оба без нитки одежды — она служила Альвину подушкой — и тесно перепутаны конечностями. Милош, не церемонясь, дернул молочно-светлую прядь.       — М? — Альвин тут же открыл глаза, трезвые и без тени сна.       Мил ткнул себе за спину.       — Т… ого! — Аль вскочил, машинально поддержав голову Джослина, вытащил из кучи штаны, проворно натянул и поспешил к лежащему. — Так. Аккуратно поднимаю. Куда нести?       Тамаш указал.       — Понял, — Альвин очень осторожно и медленно просунул руку Янко под колени, второй обхватил за плечи.       Цыган дернулся, но не очнулся. Искусанные губы сжались. Джослин, проснувшийся от возни, в себя приходил дольше. Но согласно со всеми — первым делом выругался.       — Его надо обмыть, — скомандовал он, близнецы усердно закивали. — Но в горячую воду нельзя. Надо осторожно.       — Сейчас, — Осберт обернулся на сопящего тихонько Элиаса.       Тот укутался в покрывало целиком, торчала только одна пятка и макушка. Осберт потряс его за плечо. В ответ замычали, жалобно и беззащитно. Блондин не сдержал улыбку.       — Элиас, проснись.       — М? — вынырнув из покрывала, Элиас убрал шевелюру с лица и потер глаз. — Что?       — Нужна помощь. У тебя самая легкая рука. Проснись.       Элиас непонимающе заморгал, оглядываясь, увидел Янко, столпившихся вокруг него наложников и скривился.       — Кто-то пить разучился? — сухо выговорил юноша, придерживая голову. — Лучше воды дай… тошнит.       — Он был у господина, — Осберт нахмурился. — А у господина случился приступ… воды сейчас налью.       Элиас мгновенно позеленел. Он жадно осушил подставленную глиняную чашку, попытался завязать волосы, но только дернул. Осберт снова быстро помог, аккуратно выпутывая вьющиеся густые пряди из ожерелья и увязывая их на макушке в большой толстый узел.       Альвин, как самый адекватный, и это несмотря на дозу выпитого, принес большой таз. Джослин, сурово сдвинув брови, отмерил в воду по несколько капель из разных флаконов. Элиас, в это время раскладывавший мягкие тряпки с удивлением уставился на спину наложника.       — Джос, а ты почему голый? И в чем у тебя спина?       Альвин закусил губу, а Джослин удивленно вывернул шею, пытаясь разглядеть поясницу. Близнецы только переглянулись, пряча улыбки. До Джослина доходило несколько долгих мгновений, а когда дошло…. В лицо Альвина прилетела мокрая тряпка, ругань и угроза оторвать голову, отросток и прочие выступающие элементы. Янко слабо пошевелился, морщась.       — Не… орите… — едва слышно прошептал он, пытаясь поднять руку и отмахнуться от громких голосов.       Осберт тут же шикнул на раздухарившегося Джослина. Тот красноречиво сжал кулак и отошел. Ворчание слышалось все время, пока он рылся в одежде, что-то натягивал, сбрасывал и уходил в купальню. Элиас, несмотря на головную боль и тошноту, захихикал. Альвин и не подумал смущаться, довольно улыбнулся.       В три пары рук Янко был отмыт от крови и прочего, переодет и смазан. Цыган больше не терял сознания, но был очень слаб и почти не шевелился, позволяя переворачивать себя, как куклу.       Стефан проснулся, когда Альвин звонко уронил бутылку в таз. Темное стекло треснуло, гул пошел по комнате. Стеф подорвался на месте и тут же рухнул обратно, хватаясь за голову.       Янко шепотом помянул на своем языке мать белобрысого громилы, которая его аккуратности не научила. Альвин виновато развел руками. Вернувшийся Джослин ругнулся, но принялся помогать. Подставить таз Стефану, смешать настойку и лимон с водой для Элиаса, который, глядя на собрата по несчастью, снова начал зеленеть. Вдвоем с Осбертом они распахнули окна, впуская сильный ветер. Сквозняком раздуло шторы, занавеси, приподняло и снесло со столиков бумаги.       — Тебе надо поспать, — прогудел Альвин, поднимая цыгана на руки снова, бережно и осторожно.       Янко не успел сказать, что его место занято. Было поздно. Элиас отодвинул тяжелую драпировку. Хьюго, уютно обнимавший подушку, открыл мутные глаза и приподнял голову:       — Что? Янко?!       Милош что-то залопотал, заставив Янко через силу улыбнуться и фыркнуть. Вот уж кто точно знал все тесные и сложные связи в гареме — близнецы. Только братцы все держали при себе и между собой.       Хью соскочил с кушетки, помог устроить Янко и уселся рядом на пол, схватив руку цыгана. Элиас поморщился. Осберт мудро увел его подальше, пока тот не начал комментировать происходящее. Это неминуемо переросло бы в ссору, громкую, а голова нынче болела у всех.       Следом ушел Джослин, демонстративно отвернувшись от ухмыляющегося Альвина, вышел на закрытый балкон-веранду и закрыл за собой двери. Пожав плечами, Аль вернулся досыпать. Стефан кое-как поплелся мыться, близнецы, переглянувшись, потянулись следом — присматривать. Стеф хуже всех переносил выпивку, и вполне мог отключиться на полу у бассейна.       — Ну зачем ты пошел?! — глухо простонал Хьюго, утыкаясь лбом в край матраса.       Янко промолчал. Глаза слипались, но боль пока не давала заснуть. Виски грызло мигренью, всегда случавшейся от общения с даром господина, судорога, соревнуясь с ознобом, проходила от горла к паху и обратно.       — Не надо было… почему ты такой упрямый… ну…       — Хью…       — Я больше тебя не отпущу, слышишь?!       — Хью! — Янко, как мог, повысил голос. — Холодно. Накрой меня.       — А? — рыжий удивленно заморгал, слова с трудом проходили через самобичевание и шок.       — Холодно, — повторил Янко, поворачиваясь на бок и осторожно вытягивая руку из пальцев Хьюго.       Рыжий засуетился, натягивая на цыгана еще одно покрывало… и пропустил еще одно важное событие.       Удивленно встрепенулся Элиас на коленях Осберта, но его осадили жестом. Осберт и вовсе не дернулся, понимая, зачем и почему в гареме появился еще один человек.       — Так лучше? — Хью подоткнул бархатный угол.       — Нет, так он все равно мерзнет, — ответил за наложника Венцель, опускаясь на колено рядом с кушеткой.       Хьюго разевал рот и никак не мог совладать с горлом.       Король отвел кудри со лба Янко, подхватил его на руки, остановился, глядя на Хьюго сверху вниз. В зрачке все еще сверкали синие искры. Рыжий отвел глаза, не выдержав, склонил голову.       — И зачем я уходил? — спросил Янко, прижимаясь к горячей груди господина.       — Не знаю, — Венцель улыбнулся. — Я тебя не отпускал…       Цыган беззвучно засмеялся.