Покер с Джокером

      — Кать, ты только меня не перебивай. Ни вопросами, ни репликами, ни слезами. Я очень боюсь, что второй раз уже не смогу начать. О, Господи, как непросто, как больно…       Андрей прошел к дивану, сел, закрыл лицо руками. Катя молча, опасаясь даже дышать, тоже села на диван. Андрей почувствовал, что она рядом, притянул ее к себе. Так было проще, так было надежнее, так было роднее, словно все оставалось рядом, внутри, в семье.       — Отец с мамой познакомились, когда мама еще была замужем за первым мужем, — безо всякого предисловия начал Андрей. — У мамы, как оказалось, вообще история непростая, но об этом в другой раз. Просто в первый раз мама вышла замуж за человека, которому только позволяла себя любить, так уж получилось… А когда встретилась с отцом, то влюбилась. Впервые в жизни влюбилась, и он тоже влюбился. Но… но… в общем мама была беременна от мужа. И выяснилось это не сразу. Я не очень понимаю, как это, но мама сказала, что так бывает.* И я ей верю. Ей нельзя не верить. Понимаешь, Катька, мама не предатель. Вот и с папой у нее не было никаких отношений пока она не развелась с первым мужем. А потом, когда выяснился срок беременности, то сразу стало понятно, что это не ребенок отца.       Катя, помня просьбу Андрея не мешать ему рассказывать даже своими слезами, только сильно-сильно укусила себя за палец. «Теперь понятно, почему Павел Олегович так к Андрею относится, это не его сын», — подумала Катюша. Увы, не правильно подумала, правда была куда как страшнее… Между тем, Андрей продолжал.       — Папа стал уговаривать маму сделать аборт. Говорил, что ему все равно, чей это ребенок, но еще не время, они еще студенты, нет жилья, нет материальной базы. А срок уже был не маленький. И… и… В общем, в конце-концов папа отправил маму на аборт. Не в больницу… в больницу уже поздно было идти. В больницу мама попала уже потом, когда у нее была перфорация матки.       Катя снова услышала звуки, которые слышала вчера, сдер­жанные глу­хие зву­ки, слов­но че­ловек не­веро­ят­ным уси­ли­ем во­ли за­гонял свои ры­дания внутрь, не да­вая им выр­вать­ся на­ружу. И не выдержала, даже не заревела — завыла, тесно-тесно прижимаясь к Андрею. Если бы она только могла чем-то ему помочь, если бы могла… Она все бы сделала. Но она не могла, поэтому постаралась как можно быстрее взять себя в руки и успокоиться.       — Прости, Андрюшенька, прости, я постараюсь сдерживаться.       — Ничего, девочка, ничего. Самое страшное из того периода я тебе уже сказал, дальше говорить легче будет. — Андрей посадил Катюшу себе на колени, как маленькую, крепко обнял и продолжил, — Детей у мамы больше быть не могло. Но прошло несколько лет и отцу понадобился наследник. Мама уговаривала отца усыновить ребенка, но ему нужен был его ребенок, его кровь. И он решил купить себе ребенка. Как игрушку, или как новую швейную машину… Тогда еще не было суррогатных матерей, он просто нашел… — Андрей стал задыхаться, — он нашел ту, которая согласилась переспать с ним, забеременеть, родить и отдать ему ребенка. Хотя… какое там отдать… продать! Вот так я и появился. Кто моя биологическая мать, я понятия не имею, и не интересно мне это. Если она смогла меня продать, то… Бог ей судья.       — А Маргарита Рудольфовна?       — А мама очень хотела ребенка, очень, понимаешь? Она так хотела ребенка, что и из детдома могла взять, и полюбила бы его не меньше, чем меня любит. В ней столько нерастраченной любви было, столько нежности. Я не помню, я вообще не помню, чтобы отец со мной беседовал или играл. Только мама. Она так хотела ребенка. Ей не наследник нужен был, ей нужно было кого-то любить. И тогда… мама согласилась, чтобы отец спал с другой, пока та не забеременеет, потом уехала с ней в какой-то небольшой городок, где заботилась о ней до самых родов, а потом приехала со мной. Все наше окружение считало, что мама на срок беременности уезжала за границу и там же рожала. Вот так-то.       Андрей замолчал, он машинально гладил Катюху по голове, а мысли его были где-то далеко-далеко.       — А потом отец меня продал.       — Как это?       — Мне было тогда что-то около восьми, может девяти лет и однажды я увидел, как Сашка Воропаев издевался над детьми, которые ответить ему не могли. Не могли, потому, что их мамы зависели от Сашкиного папаши, а еще потому, что они бы… какая разница почему? Не могли и все. Меня особенно взбесило, когда этот гаденыш над девочкой стал измываться. В общем я его высмеял, а потом ему еще сверху накостылял. Домой я прибежал возбужденный, понимая, что я сделал ну, если не доброе дело, то, как минимум, правильный поступок совершил… Кать, свари кофе, пожалуйста. Что-то мне поплохело…       — Тебе не кофе нужен, — Катя вскочила, — где у тебя аптечка?       — В холодильнике.       — Я сейчас. Андрюшенька, потерпи, подожди, я сейчас, — бормотала Катя и перебирала лекарства, — ты можешь четко сказать что поплохело?       — В ушах зашумело и сердце забилось, как заячий хвост.       — Понятно. А тонометр у тебя есть?       — Да, в гостевой, там мама иногда ночует.       — Все, молчи, я сейчас.       Давление у Андрея было и правда немного повышено, но не до такой степени, чтобы принимать препараты. Катюша решила, что у Андрея кардиалгия и лучше всего будет дать ему «Гербион», относящийся с седативным средствам. И правда, минут через двадцать и давление и пульс пришли почти в норму. За это время Катенька заварила чай с мелиссой, подала Андрею, он сделал пару глотков и продолжил свой рассказ.       — Так вот… Я пришел домой возбужденный и даже радостный. Отец был дома и сразу вызвал меня к себе в кабинет. «Андрей, — сказал он, — то, что ты сделал, это низко и подло. Наш сын никогда бы так не поступил. Мне за тебя стыдно. Впрочем другого я от тебя и не ожидал». Папа поджал губы и замолчал. Знаешь, Катя, эта его фраза… В общем, каждый раз, когда он говорил эту фразу, я готов был вывернуться наизнанку, только бы доказать отцу, что он ошибается, что я не плохой, а хороший. А в тот раз у меня вдруг такой протест пошел. Я не чувствовал своей вины, наоборот, я знал, что это Сашка виновен, а не я. Понимаешь, о чем я?       — Очень хорошо понимаю.       — Я стал перечить отцу, доказывать, что он не прав. И тогда… тогда отец ударил меня по губам. Очень больно ударил… Это было первый и последний раз в жизни, больше отец пальцем меня не тронул. Никогда… Я не знаю, как это тебе объяснить… Дело было вовсе не в боли, точнее в боли, но не в физической. Я вдруг почувствовал, что отец меня предал. Что вместо того, чтобы гордиться мной, он от меня открещивается в угоду этом гаденышу Сашке… Кать, я не буду долго тебя мучить, в общем, отец заставил меня публично извиняться перед этим крысенышем. Именно заставил. Всю жизнь я думал, что он меня предал тогда. А совсем недавно узнал, что неа не предал — продал! За акции! У дяди Юры было шестьдесят процентов акций «Зималетто» и решающий голос. У отца было сорок процентов. После моего извинения у обоих стало фифти-фифти. Так что отцу я ничего не должен. Купил он меня явно дешевле, чем продал мою честь.       — Я люблю тебя.       — Что?       — Я очень тебя люблю.       — Катька, ты что, пожалела меня? Вот глупенькая, не надо меня жалеть.       — Я не жалею тебя, я тебя люблю. Еще тогда полюбила, когда ты из лифта вышел, а я на полу пирожное собирала. Честно.       — Катюха, какая же ты смешная… На чем я остановился? А… на чести… Мама тогда хотела с отцом развестись. Но не развелась. Во-первых, он ей пригрозил, что меня заберет себе, а во-вторых, она очень его любила. Несмотря ни на что.       — Как я тебя, несмотря ни на что…

***

      Это был крах! Крах всему. Если Ветров не поможет, можно заказывать себе гроб. Правда можно еще было продать квартиру или часть своих акций. Но об этом Александр Юрьевич и думать не собирался. Что его, то его. Значит, нужно было попытаться покрыть свой долг деньгами «Зималетто». И Ярослав обязан был ему в этом помочь. Обязан был (в этом Сашка был уверен), ведь это он затащил Воропаева в казино первый раз.       Саша решил вызвать Ярика к себе, ну и что, что воскресенье? Если президент приказывает, финансовый директор должен явиться. А Ветров и не возражал, ведь другая сторона именно за то и заплатила ему, чтобы он сделал все возможное для продажи Сашкой своих акций «Зималетто».       — Чертово казино, сатанинская игра, — заорал Александр, едва Ярослав показался на пороге его квартиры, — будь проклят этот местный Лас-Вегас!       — А мне показалось, что вам понравилось в прошлый раз. Вы меня даже вчера приглашали с вами.       — Я не знаю, что на меня нашло. Не мог остановиться! Не мог! Понимаешь? Не мог! Играл и играл!       — В рулетку, в покер, в Black Jack?       — В кредит! — Сашка заорал и стал совать Ярославу копии своих расписок. — Мне нужны деньги! Сегодня же! Наличными!       — Александр Юрьевич, а чем я могу помочь? Это очень большие деньги, у меня есть тысяч пять, я мог бы их вам одолжить. Но таких денег у меня нет.       — А причем здесь твои пять тысяч? — Сашка уже не орал, а визжал. — Ты финансовый директор компании, которая ворочает суммами в тысячи раз большими.       — Я понимаю, на что вы намекаете, но все документы… они подотчетны! Если вдруг у нас обнаружится недо…       — А ты сделай, пожалуйста, так, чтобы никто ничего не заметил, — педалируя это «пожалуйста» проорал Воропаев.       — Я профессионал, а делать фальшивые отчеты — это к мошенникам. — Ярослав даже встал от возмущения. Сашка должен был сбросить свои акции, а вовсе не подставлять Ветрова под статью.       — Что ты сказал? А ты знаешь, что я могу тебя уволить?       — А вы знаете, что я могу всем рассказать за что вы меня увольняете?       — Что? Ты вздумал меня шантажировать?       — Нет, я всего лишь отвечаю шантажом на шантаж!       — Ярослав, ты запомни, я преданных мне людей не забываю, и предателей не забываю тоже.       — Хорошо, я подумаю, что я могу сделать.       — Вот-вот, подумай, хорошо подумай. Я жду твоего звонка.       Ярослав Борисович вышел из квартиры Воропаева, спустился по ступенькам не дожидаясь лифта и, выйдя из подъезда, набрал номер заказчицы.