Покер с Джокером

      Катюша сидела, уставившись в монитор и не понимая, что она должна сейчас делать. До победы было только руку протянуть и взять, а рука, почему-то не протягивалась, не забирала обещанную победу. В голове назойливой мухой жужжала только два слова: — «Андрей, позвони!» и так по кругу до бесконечности, вернее до звонка телефона. Катя вскочила, бросилась в гостиную, с надеждой взглянула на Марго, говорившую в трубку:       — И как ты себя чувствуешь?.. Да, она здесь… Даю… Катенька, это тебя. Андрей.       Катя схватила трубку, приложила к уху, а сказать ничего не смогла, заплакала. Потом быстро-быстро закивала головой, словно Андрюша мог ее еще и видеть и, наконец, прошептала: — Я очень тебя люблю. И жду, — нажала кнопку отбоя и просиявшими глазами посмотрела на Марго. — Он скоро будет дома! Я пойду работать, хочу, чтобы к его возвращению все уже было готово. Ему сейчас так нужны положительные эмоции. Маргарита Рудольфовна, а давайте сегодня праздник устроим. А? Я сейчас закончу работу и за пироги возьмусь, — и смутилась, что она, как хозяйка, тут развела бурную деятельность, — если вы не против, конечно.       — Знаешь, девочка, я всегда подозревала, что Андрею нужно покупать лотерейные билеты. По одному из них он вон какой выигрыш отхватил, значит везунчик.       — Вы правда так думаете?       — Правда, Катюша, правда! А зачем мне тебе врать?       — Спасибо вам, Маргарита Рудольфовна, я побежала.       — Хоть бутерброд возьми. Вот одни глаза и остались от лица, — Марго критически осмотрела Катюшу, — да и от тела, пожалуй, тоже.       Через двадцать минут все было кончено… Об этом возвестил трубный голос Катерины.       — Мы это сделали! Мы это сделали, — вопила Катька вбегая в кухню, — Магариточка Рудольфовна, мы это сделали! — в возбуждении Катя подбежала к Марго, обняла ее, чмокнула в щеку, и, вдруг, смутившись своим порывом, пробормотала, — извините, — и отошла к столу.       — Это сделала ты, девочка. Ты, а не мы. Я вообще хотела бы с тобой поговорить на эту тему. Да и не только на эту. Вот, например, в кои-то веки ты позволила себе хоть какое-то публичное проявление радости, и тут же за это извинилась. Катя, это что? Комплексы? Или у вас в семье было не принято открытое проявление чувств? У нас это было не принято, если Павел находился дома, а когда его не было мы с Андрюшей очень даже открыто выражали свои эмоции.       — Я не знаю, что вам ответить, Маргарита Рудольфовна.       — Ну, хорошо, а с Андрюшей наедине ты тоже всегда сдержанна?       Катька зарделась, как маков цвет, вспомнив, как она «сдержанна» с Андреем, особенно в постели. Марго внимательно посмотрела на нее, ухмыльнулась.       — Замечательная невестка у меня будет.       — Невестка?       — А ты думаешь, что я позволю сыну упустить из рук свой выигрышный лотерейный билет? Да ни за что! Катюха, давай по маленькой, за мою невестку и ее успех?       — Нет, нам еще пироги готовить, а я после «по маленькой» сразу же усну.       — Ну, как скажешь. Тогда я у тебя поваренком буду. Командуй, шеф, что делать.

***

      Ромка и не подозревал, что так бывает. Что ни одни объятия ни одной бабОчки или рыбОньки в мире, никогда не станут слаще и нужнее вот этих двух пухлых маленьких ручек на его шее. Ни одна, пусть даже самая бурная, ночь не сравнится с этим самым восхитительным моментом в его жизни, когда на его щеке был запечатлен первый поцелуй слюнявых и грязных после какао губ, а детский голос тихо спросил:       — Цесно, сто ты мой папа?       — Честно, маленький, честно.       Вот тут сын и поцеловал отца в щеку, и обнял за шею, и прижался к нему всем своим маленьким, толстеньким тельцем. Вот тут Ромка и понял, что в жизни самое главное, вот тут он и заплакал. Не завыл, конечно, по-бабьи, но слезы все-таки покатились. И такую благодарность, такое тепло к Ольге, которая подарила ему, балбесу и раздолбаю, это чудо, почувствовал Роман, что впору было сразу делать ей предложение. Он его сразу и сделал, вот просто не смог представить хоть минуты жизни вдали от этого мягкого, теплого комочка по имени Женька.       — Олька, выходи за меня замуж, а?       — Да ты с ума сошел, — фыркнула Оля, — и не думай даже.       — Почему? У нас ведь ребенок. — Роман растерялся. Сотни нимф готовы были бы отдать все, только бы услышать от Малиновского эти заветные четыре слова, а она, мать его чуда, отказывается.       — Прежде всего потому, что у нас ребенок, я за тебя и не пойду.       — А нельзя ли объяснить попроще, подоступнее, так сказать. Чтобы и такой, как я понять что-то смог.       — А что тебе не понятно? Я не хочу, чтобы мой ребенок…       — Наш ребенок.       — Хорошо, наш. Так вот, я не хочу, чтобы наш ребенок пережил ужас развода родителей. Это понятно?       — А почему ты думаешь, что мы, непременно, разведемся?       — Тоже мне, бином Ньютона. Рома, ты меня любишь? Ты сможешь стать хорошим семьянином и не волочиться за каждой юбкой? Как ты понимаешь, я не собираюсь делить своего мужа с кем-нибудь еще. То, что я хороший следак, ты прекрасно знаешь…       — А это тут при чем?       — При том, что все твои похождения мне станут известны еще до того, как ты выйдешь на охоту, в тот момент, как ты только подумаешь поохотиться. О пьянках-гулянках с друзьями тоже придется забыть, я не собираюсь допускать даже мысли, что Жека будет видеть отца, приползающего домой на четвереньках, причем через день. А теперь скажи мне, Рома, скажи, как нормальный человек, через сколько времени после женитьбы мы разведемся?       Тут она была права, развод был неминуем и с этим не поспоришь.       — Оль, а почему ты не сказала мне, что беременна?       — А ты как думаешь?       — Не знаю.       — Ромка, дети, которых не хотят еще в утробе матери, не рождаются счастливыми. Ты что, очень обрадовался бы моему сообщению? Нет! Прибежал бы деньги на аборт совать. А мне не хотелось, чтобы хоть кто-то желал моему ребенку смерти. Тем более его отец. Так понятно?       Роман вдруг представил, что вот этих маленьких ручек, так сладко обнимающих его за шею больше нет или вообще никогда бы не было, потому, что он настоял на аборте. А ведь он, и правда, настоял бы, наобещал бы Ольге с три короба, она бы и сделала аборт, она его очень тогда любила. И не было бы Женьки… Никогда… Ромка вдруг понял, что у него, как и у всех людей, есть сердце, а иначе, что же так сжалось и заныло слева в груди, только оно — его сердце.       Малиновский высвободился из объятий сына, посмотрел на него очень долгим и внимательным взглядом, вспомнил свои детские фотографии, усмехнулся, мол тут экспертизы не нужны, перевел взгляд на Оленьку. Она стояла возле окна в своей форме капитана милиции вся такая стройная, красивая, уверенная в себе, вся такая-растакая, а еще он вспомнил какой она может быть в постели. Вспомнил, что и бежал-то от нее только потому, что панически испугался того, что сейчас в нем растет и крепнет с каждой секундой. Вспомнил… И понял, что никуда ему не хочется бежать, а хочется остаться тут навсегда, рядом с сыном и Ольгой.       — А если я тебе докажу, что ты ошибаешься? Что никакой развод нам не грозит. Ты обещаешь тогда выйти за меня замуж.       — Я обещаю, что тогда и подумаю об этом.       — А сына-то я могу нав…       — Это твой сын и я совершенно не собираюсь мешать вам общаться.       — Спасибо, Олюшка. Ну, что, собирайся, поехали. Только чур машину ведешь ты, а я Женьку на руках держать буду. Ладно?       — Что с вами, с мужиками сделаешь. Ладно.       За все то время, что у Ромки с Олей шел разговор, Евгений не проронил ни звука, словно понимал, что сейчас решается его судьба.       А мы с вами давайте вернемся на пару часов назад, в квартиру Андрея Жданова, когда его, после освидетельствования и оказания медицинской помощи, Ромка с Ольгой привели к самой двери его квартиры и тактично ретировались.       Андрей открыл дверь своим ключом и замер. В квартире пахло выпечкой и тушеной капустой. «Пироги с капустой, — подумал он, — как в детстве, у бабушки. Но мама не печет пирогов. Неужели Катюша? Вот это подфартило». Жданов тихонько прошел на кухню и застал обрывок разговора между мамой и Катей.       — Катька, я бы сама на тебе женилась, если бы мужиком была, — Марго дожевывала пирожок, глаза у нее были прищурены, как всегда, когда она ела что-то неописуемо вкусное, а рука уже тянулась к следующему пирожку.       — Маргарита Рудольфовна! А-я-я-й! Высоко сижу — далеко гляжу. Не садись на пенёк, не ешь пирожок! Жди Андрюшеньку, вместе скушаешь!       Они обе весело рассмеялись, рассмеялся и Андрей и тут же застонал от боли. Катя с Марго обернулись на его смех. Марго от ужаса вскрикнула и закрыла руками рот. А Катька и вскрикнуть-то не смогла. Как увидела опухшее лицо Андрея красно-синего цвета, так и стала оседать на пол. Хорошо Марго не растерялась, успела ей и стул подставить и воду в лицо плеснуть, и все еще до того, как Катюха могла бы отключиться.       — Ты вот что, милая, кончай тянуть одеяло на себя. Сейчас не тебе, а Андрею помощь нужна. Понимаю, что страшно, понимаю, что волнуешься, мне вон тоже страшно, я же в обмороки не хлопаюсь.       Черт его знает почему, но, после этих слов Марго, Кате удалось взять себя в руки и в обморок «хлопаться» она передумала. Встала со стула, взяла Андрея за руку и молча повела его в душ. Все это без единого слова, потому что если с обмороком она еще смогла справиться, то стоит ей заговорить, как рыданий и воя уже не удастся сдержать. Она это особенно в душе осознала, когда помогла раздеться Андрюшеньке, принесла пластиковый табурет с балкона, усадила его, пустила горячую воду, быстренько разделась сама и начала мыть это любимое, дурно пахнущее тело с ссадинами и кровоподтеками. Андрею было больно от каждого прикосновения мочалки и мочалка была отброшена. Катюша лила жидкое мыло в свою ладошку и осторожно, едва касаясь, гладила ею его избитое тело. Он все равно морщился от боли, морщился даже тогда, когда она чуть ощутимо касалась губами каждой его ссадины и синяка.       Правда никакая боль не помешала Андрею возбудиться, когда Катюша мыла его ягодицы и пах. Слава Богу, по причинным местам Андрея не били, и все у него работало, как швейцарские часы. Желание оказалось сильнее боли и Жданов притянул Катюшу к себе, но сразу застонал, так резко и сильно боль ударила где-то в области почек. И тогда Катя это сделала… Нет, она, конечно читала о минете, но никогда и подумать не могла, что сама когда-нибудь… Об этом и думать-то было гадко и противно.       Но это не было ни гадко, ни противно. И стыдно это тоже не было… Андрей застонал, и на этот раз не от боли.       — Я никогда не говорил, что я тебя люблю. Я просто еще не знал, что такое любовь. Я люблю тебя, Катя.       — Я тоже очень тебя люблю.       А потом Катюха уложила его в кровать, и дала ему обезболивающее, и поила его бульоном, который к этому времени уже сварила Марго, с одного взгляда понявшая, что никакие пирожки, пусть даже самые вкусные, сыну сейчас не осилить, только бульон и протертая курица могут быть осилены им. А потом, Андрюша уснул и Катя с Марго позвонили Ромке и Коле и отменили не только праздник, но и вообще их приход в квартиру Жданова до завтрашнего дня. Пока до завтрашнего, а там будет видно по состоянию Андрея.       Ромка даже обрадовался, подхватил на руки сына и велел его матери собираться уже не на праздник, а в зоопарк. Уж очень ему хотелось поскорее начать становиться отцом.       А вот Колька расстроился. Во-первых, его трудоустройство в «Зималетто», а значит, и встреча с Викторией, откладывалась на неопределенное время, а во-вторых, сегодня снова негде было вкусно поесть.

***

      Павел Олегович Жданов лежал в реанимационной палате платной больницы, куда его доставила скорая помощь, вызванная его шофером, с диагнозом «Диффузное аксональное повреждение головного мозга». Лежал в коме, с нарушением ритма и частоты дыхания. Врачи опасались перехода в стойкое вегетативное состояние. Хирургическое вмешательство ему не требовалось, а вот подключить больного к ИВЛ* было бы очень неплохо. А значит, пора было звонить родным Павла Олеговича, пусть оформляют все документы, как положено, и пусть гарантируют оплату лечения, это тоже никому не повредит, ну, а уж если какую-то часть внесут в кассу, так и вовсе будет замечательно.       Звонок раздался, когда Марго с Катей ужинали, а Андрей, чистенький, накормленный, накачанный по макушку обезболивающими и снотворным, а так же удовлетворенный, мирно спал и видел цветные сны. Трубку сняла Маргарита, Катя стеснялась при ней отвечать на звонки, это как будто бы заявлять свои претензии на роль хозяйки дома.       — Маргарита Рудольфовна?       — Да.       — Жданова?       — Да! С кем я говорю?       — Вас беспокоят из неврологического отделения больницы «Экстрамед». Мы находимся по адресу: Габричевского пять, корпус десять. Жданов Павел Олегович ваш муж?       — Да, — Марго встала со стула, нервно заходила по кухне, — что с ним? Мы никак не могли его разыскать.       — У него черепно-мозговая травма, он сейчас в реанимации и его нужно подключать к ИВЛ*. Вы не могли бы подъехать к нам? Поговорим о состоянии больного, а заодно вы оформите все документы и мы вместе решим, как вам удобнее всего будет оплачивать лечение вашего супруга.       — Конечно, конечно. Я буду минут через сорок, самое большое час. — Маргарита положила трубку и лихорадочно стала собираться. — Катюша, будь на связи, остаешься присматривать за Андреем.       — Маргарита Рудольфовна, что случилось?       — Паша в реанимации.       — Какой Паша? — не сразу поняла Катюха.       — Павел Олегович Жданов, мой муж и отец Андрея. Так понятно? — Катя не стала обижаться на Марго, видя, как та нервничает и волнуется.       — Я нужна вам там, в больнице?       — Может и нужна, да здесь ты нужнее.       — А я вам Ромку пришлю, или Кольку, если Роман не сможет.       Марго посмотрела на Катю с благодарностью и вдруг, неожиданно даже для себя самой, обняла ее и поцеловала.       — Спасибо, доченька. Все, я побежала…