Покер с Джокером

      Первый звонок в двери раздался ровно в семь утра. Если учесть, что спать Катя с Андреем легли только около четырех часов утра (Андрюша все не мог взять в толк за что отец с ним так поступает, а Катя все твердила про какую-то ретроградную амнезию, и уверяла жениха, что Павел Олегович еще все вспомнит, и расстраиваться совершенно не из-за чего), а Марго так и вовсе до шести утра не могла уснуть, то станет понятным, насколько долгожданным был первый посетитель квартиры Ждановых.       Катенька глянула на экран домофона, чертыхнулась про себя и открыла двери.       — Ты ничего не перепутал? Тебе было сказано прийти вчера в семь часов вечера, а не сегодня в семь утра.       — И это вместо приветствия? Вместо того, чтобы сказать, что ты соскучилась по старому другу? — Колька попытался за шутками спрятать свой страх и тревогу.       Не получилось. Именно этот его шутливый тон и послужил детонатором взрыва.       — Знаешь-ка что, старый мой друг, а подожди-ка ты меня на детской площадке. Я сейчас переоденусь и выйду к тебе поговорить. — Катюша стала закрывать двери перед Колькиным носом.       — Кать, ты чего? Я же даже кофе с утра выпить не успел, спешил очень. А ты меня за дверь? Друзья так не поступают!       — Ногу убери и жди меня на улице, здесь тебе не ресторан, кофе тебе подавать никто не собирается. Понятно?       — Так может нам и разговаривать не о чем?       — Может и не о чем, но мы все же поговорим. И не вздумай сбежать! Сбежишь — пожалеешь, что на свет родился.       Катя закрыла двери перед самым носом ошалевшего Зорькина и метнулась в спальню.       — Кто там пришел, солнышко? — заспанный, с помятой от неспокойного и недолгого сна Андрей попытался открыть глаза. Это ему не удалось и он снова провалился в царство Морфея.       Катюша поцеловала его в щеку, быстренько написала записку, что она ушла на пробежку, положила ее на подушку и прошла в кухню, где сварила себе большую чашку кофе, сделала бутерброд и вышла на улицу.       — Вот спасибо, Пушкарица. Все же ты настоящий друг! — Колька протянул обе руки, чтобы сразу взять и кружку, и бутерброд.       Катя сделала шаг назад, демонстративно откусила хлеб с сыром и колбасой и запила глотком кофе.       — Друг? Нет, Коленька, я больше не та Катя-дура, которой ты лапшу на уши вешал, а я ее снимала, варила и тебя же ею кормила. Ну, как же! Ты же единственный друг! Знаешь, Зорькин, о таких друзьях, как ты, и говорят, что с ними врагов не нужно.       — Катя, да что случилось-то? Я тебя не понимаю! — Колька провожал глазами каждый откусанный кусочек и делал глотательные движения вместе с каждым глотком Катюши.       — Уй, мадам! Натурально, вы не понимаете…* А не будешь ли ты так любезен сообщить, Николай… друг мой Колька, куда это ты пропал, отправленный на задание, и почему не только не появлялся и не звонил, но еще и на звонки не отвечал?       — Кать, понимаешь…       — Ну, давай, давай, Коленька, соври что-нибудь оригинальное. У тебя же было столько времени на подготовку.       Колька решил идти ва-банк, то есть сказать всю правду, но в последнюю секунду «Остапа понесло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей».**       — Понимаешь, Катя, я хотел полностью изобличить Воропаева. Пол-нос-тью! — Зорькин сказал последнее слово нараспев и так многозначительно, что не знай его Катюха так хорошо, как знала, вполне могла бы поверить. — Для этого мне нужно было внедриться в самую глубь, стать ближайшим соратником Александра. Понимаешь?       Катя сделала очень серьезное лицо и кивнула. Колька, ободренный первым успехом, сразу протянул руку к кружке с кофе, но Катюша была начеку и в тоже самое мгновение поднесла кружку к своему рту.       — Я уже был очень близок к его разоблачению, я даже хотел завербовать бывшую секретаршу Андрея…       — Андрея Павловича!       — Что?       — Для тебя не Андрея, а Андрея Павловича.       — Как скажешь. Ну, вот… Я только начал вербовать Викторию, как явился Роман…       — Роман Дмитриевич!       — Может мне еще и тебя называть Екатерина Валерьевна? — все-таки взорвался Колька.       — Без сомнения, но об этом позже. Продолжайте, Николай Антонович, я с большим интересом слушаю вашу ложь. Мне безумно любопытно какую степень олигофрении вы мне ставите. Легкую, соответствующую диагнозу «дебильность»? Умеренную? Тяжелую — «имбецильность»? Или глубокую — «идиотия»?       Колька сдулся. Как ни печально было это признавать, но напротив него сидела не та Катя-Катенька, которой раньше легко можно было манипулировать, достаточно было сказать, что они друзья, что он всегда будет на ее стороне и «делай с ней, что хошь». Новая Катерина была уверена в себе, хороша, успешна и на манипуляции нисколько не поддавалась.       И виноват в этих переменах был один человек — Жданов Андрей Павлович! А кто еще-то? Ох, как же Колька ненавидел его, с первой минуты знакомства возненавидел! Почему ему все? И красота, и деньги, и положение, и богатая, любящая его мать, и квартира, и жратва из ресторанов? А Николаю ничего! Чем он хуже этого лощенного пижона? Ничем! Мало Андрею было своего? Он еще и Катьку у Коли отнял, последнее, что было в его жизни (о Викусе Зорькин почему-то и не вспомнил).       — Катя, я виноват. Я очень виноват перед вами.       — С этого, Коленька и надо было начинать. Да, ты очень виноват перед нами всеми, но особенно передо мной. Я поручилась за тебя, а ты меня сделал предателем. И этого я тебе никогда не прощу. Надеюсь, что ты добровольно откажешься от своих пяти процентов в «НикаМоде» и не вынудишь нас применить к тебе силу.       Николай понял, что только что совершил последнюю ошибку, нужно было говорить все, как есть, а он начал врать.       — Катя, ты понимаешь, что за фальшивый отчет меня и посадить могут?       — Понимаю. Но что же делать, Коленька? Не нужно было совершать должностного преступления, не пошел бы под суд.       — Так ведь я же это сделал по вашему заданию. И молчать об этом на суде я не собираюсь! Поняла? Все вместе сядем! — Колька орал от страха, от бессилия и ярости.       — Ух, ты! Серьезно? Значит ты выполнял наше задание? А ты мне не напомнишь, что у тебя за задание было? Может быть тебе всего-то и нужно было, что записать на диктофон, как Сашка приказывает тебе сделать фальшивый отчет, а потом бежать к нам с записью? А, Коль? Только ты не выполнил задания, ты повел свою игру. А ради чего? Только ради того, чтобы трахнуть Клочкову? Или ты тоже приложил свои ручонки к деньгам «Зималетто»?       — На суде я скажу, что работал по вашему заданию. И вообще расскажу все о вас Воропаеву. До сих пор я молчал, но раз ты меня предала…       — Я тебя предала? — Катя молчала долго, очень долго, прислушивалась к себе, представляла Зорькина в зале суда, а потом даже на зоне и поняла — ей не жалко Николая, совершенно не жалко. — Знаете, Николай Антонович, с этой минуты вы мне больше никто, даже не мимолетно знакомый человек. Все. Кончилась Катя, вам удалось ее перекроить.       — Да? В таком случае, я сейчас же иду к твоим родителям! Я расскажу им где ты, и с кем спишь! Посмотрим тогда через сколько минут дядя Валера камня на камне не оставит от вашей шарашкиной конторы, тем более от тебя, и от твоего любимого Андрюшеньки.       Катя встала со скамейки, презрительно посмотрела на Кольку, усмехнулась и пошла к подъезду ни слова не говоря. Это было непонятно. Это был козырь, а она даже не среагировала, вернее среагировала, но совсем не так, как он надеялся.       — Катя, я не шучу, — крикнул Зорькин ей вслед. Она обернулась.       — Екатерина Валерьевна! Вы опоздали, Николай Антонович. Вы и тут опоздали. — холодно кивнув на прощание, Катюша вошла в дом. «Посмотрим, — подумал Колька, — я все сделаю, чтобы Жданову мало не показалось. Не поможет дядя Валера, так есть еще Александр, которому можно все рассказать. Не поможет Воропаев, так есть еще бывшая невеста Андрея. Рано ты меня в тираж списала, Пушкарица! Ох, рано!»

***

      Катя тихо плакала в кухне, когда раздался еще один звонок в двери. «Если это снова Николай, — подумала она, — я спущу его с лестницы». Но это был не Николай.       — Катька! — Роман светился от счастья. — Буди Андрюху и Маргариту Рудольфовну. Будем чай пить. Мы зашли в кондитерскую и купили кучу всяких ням-нямчиков.       — Ромка, не ори, пожалуйста, Маргарита Рудольфовна только недавно уснула, а Андрея я сейчас разбужу. Проходите на кухню. Оленька, сможешь сварить кофе?       — Смогу, конечно. Только скажи-ка мне на милость, ты чего ревела? И чего это мадам Жданова только недавно уснула?       — Катька, ты представляешь, как тяжела моя жизнь? Все время, как на допросе, — сказал Роман и незаметно чуть толкнул Олю, мол, чего пристала к человеку?       — Ромка, прекрати толкаться, я здесь, в первую очередь, по делу. А уж потом чаи распивать. Катя, у меня есть куча новостей. Приятных и не очень. Так что буди всех и будем беседовать.       Когда все, наконец, собрались в кухне и выпили по первой чашечке кофе, Ольга начала свой рассказ… А может и допрос… Кто его знает…

Четырнадцатью часами раньше…

      Сашка подошел к машине. Вот уже который день ему приходилось ездить на своей машине и без водителя, это было неудобно, но ему пока нужен был этот болван Зорькин, так что с этим неудобством приходилось мириться.       — Александр Юрьевич, — раздался из полумрака вежливый голос.       Саша оглянулся и увидел, что к нему подходят трое мужчин. На первый взгляд в них не было ничего угрожающего, люди, как люди, но Воропаев нутром почувствовал опасность.       — Что вам нужно? Я все заплатил! И долг и проценты, — голос отказывался повиноваться, почему-то прыгнув в фальцет.       — О, как! А кому вы все заплатили, Александр Юрьевич?       — Как кому? От вас приходил такой, с кубиком Рубика, странный. Говорил, что он ваш курьер, предъявлял мои расписки. Ему я деньги и отдал, а он мне отдал расписки. Я больше вам ничего не должен, и вам меня не запугать!       — Ну, а если он вам отдал всего лишь копии ваших расписок, — с сарказмом произнес тот, кто шел впереди.       — Как это? — побледнел Сашка.       — Да, ладно, не заморачивайтесь. Мы не за деньгами пришли. Хотя информация о том, что у вас был долг и вы его выплатили, безусловно, нам не повредит, — мужчина раскрыл свое удостоверение и сунул его Сашке под нос. — Андреев Степан Константинович, Московский уголовный розыск.       — У меня сегодня уже были ваши люди и мы побеседовали. Обвинение, которое они мне предъявили, просто нелепо. Я что, уголовник какой-то, чтобы заказывать избиение жениха моей сестры? Господи, слово-то какое дурное «заказывать». Да еще кому? Вашему же работнику, милиционеру. Да я отродясь ни одного милиционера не знал. Какая глупость.       — Ну, вот и чудесно! Не заказывали, значит, все замечательно, значит, скрывать вам нечего, волноваться не о чем и бояться нас ни к чему. А поэтому вы сейчас по доброй воле проедете с нами в участок. Мы хотели бы снять ваши пальчики. Ведь если вы совершенно не при чем, то ваших пальчиков никак не может быть… Ой, что-то я разговорился. Давайте-ка лучше прокатимся на машинке, да с ветерком. А то даже неудобно получается, такой большой человек, и без шОфера, — да, да, С. К. Андреев именно так и сказал, сделав ударение на «о»…