join the club

В автобусе, кроме них, никого, и Дживон беззастенчиво заваливается на Ханбина. Тот тёплый и немного напряжённый, но, по крайне мере, не хмурится. Они сегодня весь день провели вместе: Дживон подхватил Ханбина после пар, повёл сначала поесть, а потом просто гулять по городу. Чёрт знает, сколько они выходили, надо будет потом сесть посчитать, но километров пятнадцать должно быть. Ноги приятно гудят, от волос Ханбина слабо пахнет ванилью, запах совсем девчачий, и Дживону почему-то кажется, что это шампунь Ханбёль. Он непроизвольно улыбается этой мысли, и Ханбин смотрит на него с подозрением: — Что? Дживон тычется носом ему куда-то за ухо, жадно вдыхает. — Нравится твой шампунь. Ханбин краснеет почти мгновенно и, поджав губы, отворачивается. Точно Ханбёль. — Пойдём, — тянет Дживон его за рукав, когда автобус подъезжает к нужной остановке. Ханбин послушно следует за ним, но заметно, как сильно он начал нервничать. — Всё в порядке? — Дживон гладит его по запястью, и Ханбин слабо улыбается, прислонившись к поручню. — Да, просто немного устал, — у него такой ласковый взгляд в этот момент, что Дживон едва удерживается от того, чтобы потянуться за поцелуем. — Сейчас придём и ты немного взбодришься, — смеётся Дживон и переплетает их пальцы. Ханбин не отстраняется — смотрит совсем влюблённо, и у Дживона бешено заходится сердце: не один он такой потерянный идиот. От того, насколько у них всё взаимно, иногда становится так радостно, что почти страшно. Оставшийся путь до дома они молчат, только изредка Дживон толкает Ханбина плечом и расплывается в такой широкой улыбке, что болят щёки. Ханбин хмурится недовольно всего секунду, а потом улыбается в ответ, широко и глуповато, и прячет рот в ладони. Глаза у него, конечно, в этот момент — блестящие, живые, и Дживон хочет смотреть на него вечно, и, может быть, чтобы другие увидели всё это тоже. Кажется, что они встречаются уже вечность; тот понедельник, тепло и безветренность сентябрьского вечера, коридор на третьем этаже, залитый мягким закатным светом, — всё это бесконечно далёкое, словно эпизоды дорамы двухнедельной давности, когда не помнишь, о чём там толком и было, но чувство, что понравилось, всё равно остаётся. Лицо Ханбина, расслабленное и чуть усталое, с тёмными кругами под глазами — это крупный план, способный сразить любого зрителя. Дживон ждал его под кабинетом, чтобы забрать с собрания школьного комитета: они собирались прогуляться в город за снэпбэком для Ханбина, а потом куда-нибудь зайти и поесть мяса. Полчаса залипания в телефоне, развалившись на подоконнике, видимо, как-то сказались на способности Дживона соображать. Ханбин стоял рядом и пытался запихнуть в рюкзак стопку каких-то бумаг, складка между бровями, поджатые губы, все дела. Дживон, наверное, хотел сказать что-то про то, что хотел бы попробовать что-нибудь экстремально острое или, может, ему тоже захотелось снэпбэк и было бы прикольно купить парные. Что-то пошло не так. Дживон потянулся к Ханбину, тронул его за локоть, и тот обернулся, лицо немного удивлённое и мягкое. «Ты мне нравишься» просто… выпало из его рта, как конфета, когда ржёшь слишком громко и отчаянно. Дживон всегда говорил, что у него нет фильтра между мозгом и языком, а в последнее время появились большие проблемы со словами — он их совсем не контролирует. Но в ту секунду, когда всё внутри наконец перестало дрожать и просто замерло, стало странно и очень легко от осознания того, как давно и сильно Дживон хотел это сказать. Ханбин заулыбался совсем нервно и неловко, опустил взгляд на открытый рюкзак. Он не злился — и уже от этого становилось немного проще. Дживон таращился на него, не зная толком, стоит ли ждать ответа. Он даже не был уверен, что хотел бы услышать ответ — хоть какой-нибудь. Но Ханбин обернулся к нему — лицо светлое, с этой его подрагивающей улыбкой и ямочкой на щеке — и, положив ладонь Дживону на макушку, яростно взъерошил ему волосы. И — всё. Никаких долгих расшаркиваний вокруг, никаких сопливых подростковых драм. Ханбин, который и так был Дживону лучшим другом последние два года, вдруг стал ещё лучше и ещё больше — во всех отношениях. За снэпбэками они тогда не сходили. Забрались на крышу одного из домов недалеко от универа и, спрятавшись за развешенным бельём, проторчали там весь вечер. Дживон узнал, что такое быть оглушительно влюблённым — так грохотало сердце — и как мелко вздрагивает Ханбин, если положить руку ему на шею и немного сжать. И сейчас всё это происходящее между ними только набирает обороты. Ханбин уже перестал краснеть от стыда, когда Дживон наклоняется к нему и ищет его губы своими. Первый поцелуй стал сто первым, и Ханбин уже успел пожаловаться, как у него всё болит и рот кажется каким-то резиновым. Дживон тогда даже извиниться не успел — Ханбин спустя мгновение полез целоваться сам. Лифт всё никак не едет, и Дживон, устав обтирать стены, забрасывает руку Ханбину на плечо. Он тёплый и как-то по-спортивному худой, и Дживону хочется постоянно, ежесекундно к нему прикасаться. Ханбин поначалу, может, ещё и сторонился его немного, но сейчас послушно расслабляется, прижавшись к боку Дживона. Лифт добирается до первого этажа — двери раскрываются с тихой механической мелодией. Они становятся друг напротив друга, вытягивают в проход ноги — Дживон носком кроссовка толкает ботинок Ханбина. Им на седьмой. — Как там Джунэ? — Дживон вздрагивает, когда слышит вопрос. Они упорно не заговаривали об этом — хотя, наверное, и стоило бы. Но Дживон решил, что им всем нужно немного времени, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Может, Ханбин и пытался, чтобы его слова звучали непринуждённо, но получается из рук вон плохо. Это не та вещь, о которой Ханбин — особенно Ханбин — может говорить так просто. Дживон ободряюще касается его запястья. — Корчит рожи страшнее обычного, — Ханбин понимающе хмыкает. — Так что не волнуйся из-за него, окей? Ханбин бросает на него долгий, серьёзный совсем взгляд. Дживон может лишь догадываться, о чём он думает, но почему-то кажется, что это отголоски его собственных мыслей. Что-то произошло и продолжает происходить — просто Дживон пока не придумал этому названия. — Не думай о нём, — просит Дживон, и получается чуть жёстче, чем он рассчитывал. Ханбин выглядит немного уязвлённо, и поэтому Дживон добавляет уже чуть тише — и сам едва отдаёт отчёт в том, что имеет в виду: — Не сейчас. Лифт останавливается — Дживон подхватывает Ханбина под руку и тащит за собой. Что-то меняется вокруг них, в воздухе, в нём самом — появляется это жгучее чувство, что нужно двигаться и торопиться, нужно сделать хоть что-нибудь. Он даже не даёт Ханбину времени, чтобы снять куртку и обувь — сразу ведёт к себе в комнату и опрокидывает на кровать. Ханбин смотрит удивлённо из-под растрепавшейся чёлки, и Дживон валится сверху, придавливая его к матрасу. Они лежат так немного: Дживон едва ли не мурчит Ханбину в шею, а тот немного неловко обнимает его и изредка похлопывает ему по спине ладонью, отбивая какой-нибудь ритм. Дживону так хорошо, что он почти забывает, зачем они пришли сегодня, а стоит вспомнить, в животе тут же становится жарко. — Ты уверен, что не торопишься? — спрашивает Дживон, целуя Ханбина в висок. Тот закатывает глаза — Дживон этого не видит, но почему-то уверен на все сто процентов. — Нет. Я долго думал об этом, — тёплые пальцы касаются затылка, и Дживон довольно выдыхает. — Я правда этого хочу. — Хорошо, — Дживон выпрямляется, поудобнее усаживаясь у Ханбина на бёдрах. — Ты пробовал делать что-нибудь сам? Ханбин немного краснеет и, закрыв глаза, утыкается носом в покрывало. — Ага. Но совсем немного. Просто попробовал пальцами, два всего — потом слишком странно стало, — он говорит это так нервно и искренне, что Дживону хочется засмеяться. — Ну, мы как-нибудь справимся. Ханбин подозрительно щурится на него снизу вверх: — Ты же говорил, что у тебя был секс. — Я же говорил, что только с девочками. Но принцип же приблизительно один и тот же, — Дживон говорит это, и отчаянно надеется, что интонация получается не слишком вопросительная. — Мне заранее хочется умереть от стыда, — признаётся Ханбин, но он не кажется недовольным. Дживон фыркает: — Будет лучше, если ты будешь умирать от того, как тебе круто, — и задирает на нём футболку до самого подбородка. Ханбину много не надо — он плавится под Дживоном с такой готовностью и доверием, что это пугает в той же степени, в какой и заводит. Дживон стаскивает с него куртку и футболку, а потом долго и настойчиво кусает и лижет его грудь, твёрдые острые соски. Ханбин хоть чуть-чуть, но отзывается на каждое прикосновение — то выдохнет шумно, то царапнет по шее. Ещё иногда он тянет долгие, едва различимые «ах» — и для Дживона это как любимая песня. Дживон отрывается от него, только чтобы потянуться к рюкзаку — за смазкой, они специально зашли за ней перед тем, как идти сюда. Ну, как зашли — зашёл Дживон, потому что Ханбин стеснялся и вообще было бы странно, если бы они покупали смазку и презервативы вдвоём. Джинсы они стаскивают в четыре руки — не то чтобы получилось хоть немного быстрее, если бы этим занимался кто-то один, но почему-то это кажется экстремально важным — делать всё вместе. У Ханбина слабо подрагивают пальцы, и Дживон цепляет его мизинец своим — выходит совсем по-ребячески, но очень правильно. Ханбин забирается на постель, поджимает ноги к груди, пока Дживон сбрасывает с себя свитшот, оставаясь в совсем тонкой майке, и возится с баночкой смазки, в попытках её открыть. — Скажи, если будет неприятно, или больно, или если ты просто решишь передумать. Ханбин пинает его пяткой куда-то в бок. — Давай уже, пока я совсем не разнервничался. Кивнув, Дживон хватает его за лодыжку и дёргает на себя. Ханбин с дрожащим вздохом разводит ноги и откидывается на локти, глядя на Дживона из-под заломанных бровей. Он кажется таким уязвимым, что до него страшно дотронуться, но хочется — невыносимо хочется, и это чувство не похоже на привычное уже пьянящее возбуждение. Это тепло, и шумы в груди, и особенно острое желание защитить — что-то похожее Дживон, если и ощущал, то только по отношению к семье. Это ножевое где-то под рёбрами, и Дживон так поражён силой удара, тем, насколько глубоко Ханбин забрался ему под кожу, что ему и не больно совсем — так, голова кружится. — У меня самого руки дрожат, — говорит Дживон и мягко сжимает бедро Ханбина — это как-то придаёт уверенности. Он стаскивает с Ханбина трусы и укладывается у него между ног, трогает его полувозбуждённый член. Прикосновение выходит какое-то медицинское, и Дживону становится неуютно, но Ханбин смотрит горящими, потемневшими глазами, и Дживон продолжает. Он прижимается ртом к животу Ханбина, плоскому и тёплому. Кожа мягкая и чуть солоноватая, и каждый вдох-выдох Дживон ловит губами. Это как-то совсем нежно, волна, прокатывающаяся от сердца к горлу, и Дживон серьёзно опасается, что может захлебнуться. Следы от зубов становятся чётче спустя несколько секунд; Ханбин смотрит на них, как завороженный, будто это какое-то страшное таинство. Его слабо потряхивает, когда Дживон прихватывает кожу, засасывает её, и большего поощрения тому и не надо. Он оставляет засос чуть выше пупка Ханбина, и тот тихо стонет, взбрыкивает бёдрами, и его совсем уже твёрдый член упирается Дживону в районе солнечного сплетения. Смазка прохладная и, ну, скользкая. Дживон греет её в ладонях и, размазав по пальцам, проводит ими Ханбину между ягодиц, тот жмурится, зажимается, и весь его вид просто кричит о том, как ему некомфортно. — Хочешь, чтобы я шептал тебе нежное «расслабься»? — вскидывает брови Дживон и потирается щекой о член Ханбина. — Ох чёрт, — потрясённо выдыхает тот, и Дживон не сдерживает смешка. — Только попробуй. Чёлка падает Ханбину на лоб, и он недовольно откидывает её назад. Вид у него какой-то почти сосредоточенный, юноисследовательский. Дживон подмигивает ему и, взяв в рот головку его члена, проталкивает первый палец — тот входит без особых усилий, у Ханбина даже не сбивается дыхание. Он и дышит-то нарочито ровно и глубоко и как под гипнозом таращится на губы Дживона на его члене — это самое близкое к минету, что у него когда-либо было. Тяжело сконцентрироваться на всём сразу, но Дживон отчаянно пытается: посасывает головку, двигает пальцем в Ханбине и щипает его за голое бедро — Ханбин стонет коротко и запрокидывает голову так, что видно только подрагивающий под кожей кадык. На второй палец Ханбин реагирует непроизвольной попыткой свести ноги. Это нервно и немного внезапно — Дживон едва сдерживается от комментария о том, что кто-то здесь решил остаться без члена, но сдерживается — отвлекается на то, как Ханбин дрожит и широко открывает рот, чтобы глотнуть воздуха. Когда Дживон задевает его простату, Ханбин выдаёт такое тягучее и довольное «да», что у Дживона перехватывает дыхание, горло словно стягивает обручем. Зная, как тяжело Ханбину даётся откровенность, слышать его откровенные стоны — немного слишком. Дживон дрочил на это последние три месяца, до кровавых мозолей, до момента, когда всё это казалось слишком близким к реальности — а он и без того боялся испортить их дружбу. Ханбин сдаётся. Убирает руки и просто валится на кровать, цепляется за край матраса. Дживон придерживает его бёдра, когда Ханбин пытается выгнуться ему навстречу, отчаянно и слепо ищет хоть какого-нибудь прикосновения. Дживон выпускает его член изо рта, нависает над Ханбином и трахает его двумя пальцами, глядя на то, как кривится, хмурится его лицо. Ханбин закусывает губу, зажмуривается сильнее — было бы круто трахать его вот так и дальше, до изнеможения, чтобы он кончил без рук, а потом лежал ватный и убитый. Ханбин шумно втягивает воздух сквозь зубы, когда Дживон добавляет третий палец, проталкивает его глубже. Двигает пальцами внутри, разводит их в стороны. Ханбин тихо всхлипывает в ответ и пытается закрыть лицо рукой. — Будет удобнее, если ты сядешь на меня, — говорит Дживон, когда пальцы начинают ходить в Ханбине совсем свободно, с влажным, похожим на чавканье звуком. — Звучит ужасно, — хрипит Ханбин, но слушается: стаскивает с Дживона джинсы с трусами до колен и, забравшись на него, смотрит сверху вниз своими чёрными пугающими глазищами. Его пальцы у Дживона на животе кажутся чуть тёплыми и лёгкими, словно его ладонь — это тонкий лист бумаги. Переплести их руки — это уже вредная привычка, и Дживон даже не пытается с ней бороться. — Не переусердствуй только, — он гладит Ханбина по бедру костяшками пальцев, получается нежно и безнадёжно — Дживон не знает, чего всё-таки больше. Ханбин кивает, надевает презерватив на его член и, сжав его в ладони, осторожно направляет в себя. Это странно — странно сексуально, и Дживона прошибает дрожью, когда Ханбин сжимается вокруг него — горячий и гладкий. Ханбин дышит через раз, опускается ниже, насаживается так глубоко, как только может. Дживон таращится на свой член, исчезающий в его заднице, и это официально лучший вид в его жизни. — Дыши, только дыши, пожалуйста, — как-то тупо совсем шепчет Дживон, и Ханбин, тяжело сглотнув, кивает. Чёлка липнет ему на лоб, и Дживон тянется вверх, смахивает её на сторону. Взгляд у Ханбина мутный, затуманенный; когда Дживон целует его, широко и языкасто, Ханбин стонет и обнимает его за плечи. Дживон откидывается обратно на кровать, кладёт ладони Ханбину на талию, помогая держаться. Ханбин приподнимается на его члене и опускается обратно, а потом ещё и ещё. Он поворачивает голову к шкафу с его зеркальной дверцей, и наблюдает за ними — за собой. На его лице в это мгновение отражается вообще всё, и Дживону неловко так откровенно за ним подсматривать, но как можно не. Ханбин красивый страшно, с этими его блестящими опухшими губами, румянцем на щеках и взмокшей шеей, с нервным, болезненным взглядом, когда он позволяет себе быть чуть проще и свободнее обычного, когда он позволяет себе нравиться — и себе самому, и другим. Дживон лапает его за задницу, сжимает в пальцах так, что останутся синяки, но Ханбин отзывается на это короткими тихими стонами, и это хорошо, бесконечно хорошо, но можно ведь лучше и громче. Дживон перекатывает их, подминает Ханбина под себя. Толкается в него резко, и Ханбин вскрикивает, а потом хватает Дживона за волосы на затылке и шепчет беспорядочное, бессознательное «ещё». Дживон наваливается на него сильнее, вжимается бёдрами, член Ханбина трётся о его голый живот и пачкает его смазкой. Ханбин не знает, куда деть ноги, то сбивает пятками простынь, то забрасывает одну Дживону на поясницу — и тот подхватывает её под колено, чуть отводит в сторону — угол меняется, и Ханбин ругается, устало и замученно матерится Дживону в плечо. То, что Ханбин вот-вот кончит, становится понятно по тому, как у того закатываются глаза и он судорожно и часто сглатывает. Его тело напрягается, теряет всякий ритм, и Дживон сжимает Ханбина в своих руках сильнее, будто боится, что какая-то неведомая сила просто вырвет его из рук. Зубы сжимаются на шее рядом с бьющейся венкой, оставляя красноватый след. Ханбин слабо хнычет и царапает спину Дживона короткими ногтями. — Эй, знаешь, — выдыхает Дживон, ткнувшись мокрым лбом Ханбину куда-то в висок и сжимая пальцы на его члене. Он не уверен даже, что Ханбин его понимает, но очень на это надеется. — Джунэ, он ведь здесь. Он всё слышит. Ханбин вздрагивает в его руках, словно его тело сводит судорогой, стонет совсем тонко и громко и кончает Дживону на живот. Дживон выжимает из него, сколько может, а потом подхватывает его вторую ногу под коленом и едва ли не натягивает Ханбина на себя. Перед глазами красно и мутно, больно, только в голове звенит «это не сон, это не сон», и Дживону так нервно, что кажется, его вот-вот вывернет. Он толкается в Ханбина сильнее, глубже, и оргазм накрывает его штормовой тяжёлой волной. Он устало распластывается на Ханбине и пытается отдышаться, ткнувшись носом ему во взмокшие волосы. Произошедшее отдаёт чем-то нереальным, просто странный сон, от которого и горячо, и жутко сразу. Под ладонью бьётся сердце Ханбина, чуть сбивчато и торопливо, но так реально, по-живому, что Дживон приходит в себя. Обнимает его за шею, трётся щекой о щеку Ханбина. — Ты в порядке? Ханбин заторможенно моргает. — Не знаю, — он трогает щеку Дживона, будто проверяя, настоящий ли он. — Но скорее да, чем нет. Дживон с облегчением выдыхает и крепче обнимает его, жмётся к его груди, и Ханбин мягко запускает пальцы ему в волосы. — Пойдём в душ? — спрашивает Дживон и скатывается с Ханбина, даже не дождавшись ответа. Он укладывается на бок и подпирает щеку рукой. Ханбин потягивается всем телом, выгибается в спине — выглядит ужасно круто — и поворачивается к нему. Трогает губами кончик его носа, коротко и без языка целует, а потом кивает: — Теперь можно, — он усаживается на кровати, голый и расслабленный, и Дживон позволяет себе лишнюю секунду просто полюбоваться. Что это всё, этот потрясающий Ханбин — его, протяни руку и прикоснись. И Дживон правда не сдерживается — чуть дрогнувшей рукой касается колена Ханбина, тёплого и худого, а тот смотрит на него немного устало и непонимающе. Надо сказать, наверное, сколько он значит для Дживона, но тот в жизни не подберёт правильных слов. У него вообще мозги отказывают, стоит Ханбину оказаться не то что в зоне видимости, а так, мелькнуть на краю сознания. Дживон — очень неумный, поэтому вместо признания в самом искреннем, важном и, может, немного постыдном говорит: — У нас клёвый гель для душа с кокосом. Ханбин понимает — и улыбается одной из своих самых красивых улыбок. Дживон не знает, как у него не останавливается сердце в тот момент. Они выбираются в гостиную, делают два шага мимо дивана в сторону ванной, и Ханбин вдруг тормозит — Дживон едва не врезается в него. Этот взгляд у Джунэ — взгляд убийцы, из тех, которые убивают, просто потому что злые, а все вокруг ещё большие мудаки, чем они сами. По телевизору — замьюченный музыкальный канал, там то ли Шайни, то ли Эксо, Дживон в этом толком не разбирается. У Джунэ расстёгнута ширинка, штаны чуть спущены на бёдрах. Его большая ладонь лежит на мягком животе под чуть задравшейся майкой. Дживона так раздирало от собственных чувств, что он на пару блаженных минут забыл о существовании Джунэ в принципе, а сейчас — хуй знает, что сейчас делать. Ханбин сглатывает оглушающе громко, пялится на Джунэ — его обмякший, розоватый член и капли спермы у него между пальцев. Это немое, статичное порно, и в какую-то секунду Дживон кажется себе пугающе лишним в этой комнате. Не показалось тогда — и сейчас тем более. Это волнительно и страшно, но каким-то шестым чувством Дживон понимает, что двигается если не правильно, то хотя бы в нужном направлении. Что-то заставляет его подталкивать Ханбина вперёд, заставлять делать эти, может быть, слишком широкие и решительные шаги. Что-то есть в том, как они с Джунэ смотрят друг на друга, что у Дживона не получается толком ревновать — так внутри всё замирает, поджимается, затаивается. Дживон не знает, что делать, ещё больше обычного, но очень пытается не слишком лажать. — Пусть идёт в душ один, — говорит Джунэ и, вытерев руку о футболку, натягивает штаны обратно. — Или это может затянуться, — он бросает на Дживона какой-то совсем пристальный и жгучий взгляд, и тому почти становится неловко. Серьёзно, они стоят посреди гостиной голышом, и у Ханбина сейчас был первый секс, и Джунэ их слышал, потому что так захотел Дживон, но ещё больше этого хотел Ханбин, и, блин, это такой бессвязный, громкий ад, что иметь с этим дело прямо сейчас не хочется совсем. — Не трогай чёрное полотенце, — предупреждает Джунэ, и Ханбин послушно кивает. Топчется на месте ещё долгое мгновение, а потом шлёпает босыми ногами в ванную. Дживон провожает взглядом его поджарую красивую задницу. Стоит двери в ванную закрыться, как Джунэ разом выдыхает, откидывает голову на спинку дивана и прикрывает лицо ладонью, а Дживон не знает, куда сунуться. В гостиной прохладно, и по коже ползут мурашки. — Пойду проветрю комнату, — растерянно говорит он — скорее себе, чем Джунэ, и возвращается в спальню. Кровать разворошенная, со сбитым покрывалом и смятой в суматохе подушкой. На полу неаккуратной кучей лежит их с Ханбином одежда, и Дживон, открыв окно, складывает её стопкой на стуле. Он ищет чистую одежду для себя и Ханбина и идёт в ванную. Когда он проходит мимо гостиной, Джунэ там уже нет — и, кажется, нет вообще в квартире. Сбежал всё-таки — даже Джунэ, горделивый и упрямый, то ли испугался, то ли просто не захотел разбираться в каше, которую они вообще-то все вместе варят. Это чувство, оно ужасно напоминает разочарование. Ханбин вытирается полотенцем — бледно-голубым, дживоновым — и, подняв голову, слабо улыбается Дживону. — По крайней мере, мы не трогали его кровать, — попытка отшутиться выходит откровенно жалкой. Ханбин кивает, но вид у него почти расстроенный, и Дживон инстинктивно тянется его обнять, взъерошить влажные волосы на затылке. Дживон утыкается губами ему в ухо: — Мы потом об этом поговорим. Втроём, — сглатывает тяжело и вязко, но добавляет: — И всё будет круто. Ханбин шепчет ответное «ага» — прямо Дживону в рот. Джунэ возвращается поздно вечером, сбрасывает в коридоре куртку и падает на диван рядом с Дживоном. Это кое-что напоминает, но он молчит — ещё слабо надеется, что Джунэ хоть раз в жизни упростит им жизнь. Хрена с два. Джунэ вытягивает ноги, упираясь ими в край журнального столика, и вытаскивает откуда-то пакет — там пивные банки. Три. Он протягивает одну Дживону и присасывается к своей. — Я думал, он останется. Дживон пожимает плечами. Они молчат так недолго, смотрят — или делают вид, что смотрят — футбольный матч. Крики болельщиков и слова комментатора сливаются в голове Дживона в неразборчивый гул, а потом через эту ватную пелену, он различает голос Джунэ, низкий и нарочито безразличный: — А что там в последней части? Дживон смеётся в голос.