join the club

Не заговаривают — опять — и чем чаще Дживон себе об этом напоминает, тем больший стыд испытывает. Они с Ханбином не видятся три дня — слишком заняты на учёбе, у Ханбина тесты и студенческий совет, у Дживона — приближающиеся соревнования по баскетболу. Джунэ тоже где-то пропадает — судя по инстаграму, они с Джинхваном штурмуют кафе и закусочные, а потом шатаются по Мёндону. На одном из фото Джунэ улыбается глупо и широко, всем своим красивым и чуть надменным лицом, на нём кепка, которую Дживон никогда не видел, и эта деталь — что-то вроде триггера. Горячей волной, жгучей как перец, это чувство прокатывается от горла к животу, да там и остаётся. Похоже на ревность, но Дживон не хочет додумывать эту мысль. Он выманивает у Ханбина фотки: селфи на паре английского, ещё одно на каком-то собрании, а потом ещё фотку его, полуголого, перед зеркалом в ванной. На требование чего-нибудь более интимного Ханбин долго молчит, а потом присылает, без какой-либо подписи — и Дживон не забудет этого никогда, даже если захочет, изображение просто отпечаталось, выжглось, вытатуировалось на внутренней стороне его век: это Ханбин, с лохматыми, подсыхающими после душа волосами, на нём полосатая пижама — видно только её ворот и немного плечо— На груди у Ханбина сонная и нежная Ханбёль, тёмные волосы падают ей на лицо, глаза ещё не закрыты, но выражение в них совсем отсутствующее. Она похожа на куклу, а Ханбин смотрит на неё с такой любовью, что у Дживона сжимается сердце. Сколько он сидит над этой фоткой, Дживон не знает. Всё перестаёт иметь значение, кроме этого прямоугольника пикселей на экране его телефона. Глубже Ханбин его уже, наверное, не пустит — просто некуда. От этой мысли становится нехорошо и немного страшно, и Дживон не представляет, за что ему Ханбин, серьёзно, не заслужил ведь — никто не заслужил. Ханбин, с этим его широким носом и неловкой улыбкой, — слишком хорош, чтобы на самом деле существовать. Но это фото — лишнее доказательство, что они находятся на одной орбите. Дживон не находит слов, чтобы ответить. Он набирает Ханбину позже, когда оказывается уверен, что Ханбёль уже легла спать, и долго слушает гудки. — Не разбудил? — осторожно спрашивает он, когда Ханбин поднимает трубку. На часах полвторого ночи, и обычно Ханбин засыпает в это время. — Нет, но был в опасной близости от этого, — голос Ханбина тихий, он говорит в нос ещё хуже обычного и, кажется, вообще ленится открывать рот. Дживон прячет лицо в одеяле — так стыдно за собственную счастливую улыбку. — Решил позвонить, чтобы тебе точно хорошо спалось. Ханбин фыркает в трубку. — Фу, это сейчас совсем сопливо было, — говорит он со смехом. — Ни хрена ты не понимаешь, Ким Ханбин, — Дживон раскидывается на кровати и упирается взглядом в потолок, с налепленными на него флуоресцентными звёздами. Их слабое, зеленоватое свечение напоминает ему о его комнате, той, оставшейся в далёкой Америке. Там не только звёзды были, а всякие планеты и космические корабли, ну, и ещё одинокий динозавр. Хён, наверное, уже всё поснимал, а если и не он, то убрали бы во время ремонта. Мысли о доме отдаются коротким уколом где-то в груди, а потом словно кто-то цепляет невидимую нитку и тянет, тянет, тянет. Дживону было четырнадцать, когда самолёт оторвался от земли, и сколько лет уже прошло, а кажется, что он всё ещё не приземлился. Не скучать по семье — невозможно, она подкожно в Дживона введена, паутиной проводов, микрочипом в сердце. Он плачет иногда после звонков в скайпе — почти всегда коротких, потому что быть так далеко друг от друга — это очень больно. Никаких рыданий, конечно, ну, соплей немного, лицо красное и мокрое, и никакие вывихи и переломы не сравнятся по ощущениям с этой затянувшейся, как зима в Игре Престолов, разлукой. Забавно получается. Это просто ассоциативная цепочка — одна из тысяч других, в последнее время заканчивающих одним и тем же элементом. Дом. Семья. Ханбёль. Ханбин. Дальше думать страшно и нужно бы остановиться, но Дживон всё равно цепляет хвост этой мысли, край образа, и Ханбин бы засмеял его, если бы когда-нибудь об этом узнал. Хорошо, наверное, что они говорят по телефону и не надо смотреть Ханбину в глаза — тот бы всё понял, всегда понимает, когда надо. — Во сколько ты завтра заканчиваешь? Ханбин задумчиво мычит в трубку. — Где-то в половину шестого. — Отлично, заберу тебя, прогуляемся вместе. Скоро забуду, как ты выглядишь. Ханбин бормочет что-то похожее на «придурок», и Дживон почти видит его чуть порозовевшее лицо. — Если хочешь, можем потом пойти ко мне. Молчание долгое и тяжёлое, и они оба знают, сколько всего скрывается за ним. Все эти мысли, вопросы и опасения, они совершенно неподъёмные, монолитные, такими не то что кости — стены можно ломать. — Хочу. Тихо и искренне, и, может быть, всего на секунду, но Дживон хочет, чтобы уровень доверия между ними был чуть меньше. Откровенностью режет, как ножом, и Дживон едва успевает зажимать фантомные раны, чтобы не сказать лишнего, чтобы не так сильно из него текло это внутреннее-безобразное. Влюблённость — давняя и взаимная — меняет форму, приобретает новые очертания, и становится страшно от того, во что она может превратиться. Слишком много вещей, о которых Дживон боится думать, о которых думать не следует. А он-то считал, что это раньше было тяжело и стыдно, что потом это давление у него в груди как-то спадёт, утихомирится, и можно будет не бояться, что в какой-то момент его просто разорвёт. Что он знал о взрывах. — Ты там спишь уже, что ли? — недовольно спрашивает Ханбин, так и не дождавшись реакции Дживона. — Ага, — тот переворачивается на бок и набрасывает на плечи одеяло. — Спокойно ночи, Ханбин-а. Спи хорошо. «Спокойной» у Ханбина выходит совсем мягкое, в него хочется завернуться или просто ткнуться лицом. Они лежат так молча долгую минуту, словно ждут, кто же нажмёт на отбой первым. Сердце колотится в горле, в груди горячо и лихорадочно. Пальцы Дживона слабо подрагивают, когда он обрывает звонок. — Зайди на минуту. Дживон удивлённо вскидывает брови, но слушается — заходит в аудиторию, где проводилось собрание, и прикрывает за собой дверь. Ханбин раскладывает какие-то документы по стопкам, на некоторых листах делает карандашные пометки. — Подготовка к фестивалю? Дживон прислоняется бедром к парте, над которой склонился Ханбин. — Ага, идёт полным ходом. Окончательно определились с концертными номерами, сейчас начнём репетиции, — Ханбин ерошит пальцами чёлку, глаза внимательно бегают по тексту перед ним. Ханбин выглядит усталым, и, если бы Дживон не знал, что это его обычное состояние и по-другому он просто не умеет, то уже сгрёб бы Ханбина в охапку и утащил домой. — Что-нибудь интересное? Ханбин отрывается от бумаг и бросает на Дживона нечитаемый взгляд. — Всё? В этом году ребята слишком талантливые. Это иногда даже пугает, — часть бумаг Ханбин запихивает в рюкзак, другую кладёт в шкаф. Дживон следит за его движениями, склонив голову к плечу. — А Джунэ? Ханбин замирает перед шкафом, потом почёсывает затылок. — Будет Джунэ. Он у нас вроде как главная звёздочка, — он неопределённо хмыкает, и Дживону хочется спросить его о стольких вещах, но слов не находится, и он только и может, что стоять, как дурак, и жевать губы. Ханбин подходит к нему в несколько длинных порывистых шагов — расстояние между ними просто улетучивается. Первым лезет целоваться тоже Ханбин, и он сегодня какой-то совсем на взводе, неспокойный, как море в непогоду. Дживон серьёзно опасается когда-нибудь в нём всё-таки захлебнуться, а потом камнем уйти на дно. Рука Ханбина накрывает затылок Дживона, скользит дальше под ухом, по щеке. Предзакатные лучи, косо падающие из окна, красят его лицо в золотистый тёплый цвет, и Ханбин от этого кажется младше и мягче. В его волосах пробивается невымываемая рыжина, оставшаяся с того раза, когда он покрасился в начале старшей школы. — По-моему, изначально ты планировал мне что-то сказать, — Дживон прижимается ко лбу Ханбина своим, он гладкий и тёплый, будто нагретый солнцем. У Ханбина закрыты глаза — его веки кажутся совсем тонкими, полупрозрачными, а прямые ресницы мелко подрагивают. — Забыл. Вообще ничего не помню, — он выдыхает это Дживону прямо в губы, но они больше не целуются — просто стоят, и их носы слабо соприкасаются. На это долгое мгновение кажется, что сердце Дживона останавливается, замирает в венах кровь. Он просто дышит — дышит Ханбином, его слишком сладким шампунем, бесконечной ответственностью и суховатой усталостью — и ощущает себя как никогда живым. — Пойдём? — Ханбин делает шаг назад, и Дживон немного заторможено кивает. Они заходят поесть, и осмелевший Дживон просит принести им немного соджу. Ханбин вскидывает брови, мол, ты серьёзно, а Дживон только невинно пожимает плечами. Они правда выпивают совсем чуть-чуть, но и этого хватает — в голове становится пусто и приятно, щёки горят. Ханбин напротив красный-красный, его лицо влажно блестит. Он трогает губы пальцами, и Дживон залипает на этом движении. Слишком просто и слишком сексуально — отбивает мозги напрочь, и Дживон тянется к Ханбину через стол, чтобы поцеловать его, но вовремя вспоминает, что они вообще-то в забегаловке и, если их увидят, всё это может закончиться очень большим дерьмом. Ханбин опускает ресницы, лицо расслабленное и беззащитное, как крепость с распахнутыми перед захватчиками воротами. Дживону очень жаль, но он только касается уголка его рта большим пальцем. Напряжение не отпускает. Надо было садиться не напротив, а рядом, тогда бы их бёдра соприкасались, и, может, Дживон бы аккуратно дотронулся до Ханбин, сжал его член через штаны— Дрочить за столом — это, наверное, моветон, но Дживону так страшно хочется. Если бы они сейчас были одни и никто бы им не мешал, Дживон бы опрокинул Ханбина на спину, а потом вылизал каждый сантиметр его кожи. Ханбин бы был ласковый, податливый, совсем тихий поначалу, но Дживон бы выбил из него эту зажатость и недоверчивость, напряжённость и осторожность. Чтобы Ханбин был как оголённый провод, и Дживона прошивало бы дрожью с ног до головы от малейшего прикосновения. Член натягивает джинсы, и Дживон ёрзает, пытаясь сесть так, чтобы ширинка на него несильно давила. Когда он поднимает взгляд, то ловит взгляд Ханбина, тёмный и блестящий, пьяный — и дело не только в соджу. Семь вечера — какое-то проклятое для них время. — Я в туалет, — Ханбин поднимается, застывает на секунду, словно пытаясь скоординироваться в пространстве, его движения чуть порывистые — только по этому и понимаешь, что он пьян. Дживон кивает и тянется к стакану воды, чтобы сделать глоток. В горле пустыня и острые горячие камни. — Не убейся, — кричит Дживон в спину Ханбину, и это глупо и по-детски, конечно, но его защитные механизмы сегодня работают именно так. Слабая дрожь в руках в какой-то момент резко усиливается, и Дживона просто колотит с головы до пят. Хорошо ещё, что он сидит — не устоял бы на ногах, так бы и скатился по стеночке или просто рухнул. Нервозность, мандраж, возбуждение — всё смешивается, и этого так много, что оно, будто река весной, выходит из своих берегов. Дживон в этом уже по горло, едва остаются силы, чтобы задирать голову и делать очередной вдох. Дживон отвлекается, уходит слишком глубоко в себя, а когда снова возвращается в реальность, он уже шагает по коридору в сторону уборной. Ханбин стоит над раковиной и полощет лицо водой, его чёлка мокрая и влажная на концах. Он смотрит на Дживона, чуть приоткрыв свой красивый розовый рот, и у Дживона не остаётся желания сомневаться в том, что он делает. Ханбин позволяет втащить себя в одну из двух кабинок, она больше похожа на комнату метр на метр. Дживон здесь даже локти толком развести не может, но это лучше, чем терпеть и сгорать изнутри. Он зажимает Ханбина у стены, сжимает его худые бока. Его язык на вкус горький и острый, губы совсем мягкие, опухающие уже через пару минут. Ханбин тяжело дышит, хватает Дживона за волосы и притирается всем телом, делает эту крышесносную волну. Его член совсем твёрдый, и Дживон не может решить, хочет он его потрогать или можно и дальше тереться друг о друга, потому что оторваться хоть на секунду — страшно, невозможно и наверняка совершенно смертельно. Ханбин целуется всё лучше и лучше, позволяет себе вещи, от которых Дживона бросает то в жар, то в холод. Всё происходящее между ними — это что-то лихорадочно-горячечное, их обоих надо посадить под карантин. Они переступают границы одну за другой, и, наверное, это плохо закончится, но Дживону похуй — потому что сейчас так хорошо. Ханбин лапает его за задницу, посасывает язык, и это секс — хотя они оба ещё полностью одеты. — Хочу кое-что попробовать, — шепчет Ханбин и толкает Дживона на крышку унитаза. «Ты шутишь» выходит какое-то задушенное, но Дживону за себя даже не стыдно. Ханбин падает на колени между ног Дживона, расстёгивает на нём джинсы и вытаскивает из трусов член. Лицо у него становится совсем странное, отстранённое и серьёзное, словно Ханбин собирается провести химическую реакцию, а не отсосать Дживону в общественном туалете. Он сначала целует головку несколько раз, потом неуверенно трогает её языком. Дживон кладёт ладонь ему на затылок и мягко гладит по волосам — момент кажется особенно важным, и не только потому, что это первый минет, который Ханбин когда-либо делал. Он вбирает головку в рот, пробует сжать вокруг неё губы, не задев её зубами. Получается неплохо, и Дживон одобрительно мычит, подбадривая его. Член уже пульсирует, и приходится гнать возбуждение в тёмный угол, чтобы не кончить так сразу, когда ничего ещё толком не началось. Ханбин с влажным звуком выпускает головку изо рта — улыбается сам себе, довольный произведённым эффектом. У Дживона мышцы бёдер просто каменеют от напряжения, и это больно, но помогает как-то держать себя в руках. Скользкий горячий язык проходится от основания вверх, давит на выступающую вену на стволе, кончиком проходится под головкой. Ханбин — чёртов исследователь-энтузиаст, и пробует всё, до чего додумается. Джинсы мешают — Ханбин задевает подбородком пряжку ремня, и Дживон в тысячный раз жалеет, что они сейчас не дома. У Ханбина потом будут болеть колени, а джинсы надо будет постирать раз двадцать. Но даже это — даже это потрясающе прекрасно, Дживону такое только в снах снилось, а реальность в тысячу раз круче. Ханбин вылизывает его член, как самое вкусное мороженое, склоняет голову к плечу, чтобы было удобнее. Потом он пробует взять член за щеку, и Дживон не может удержаться — трогает её, распираемую изнутри, пальцами. Касается краёв ханбинового рта, растянутого членом, влажных покрасневших губ — и что-то в его голове щёлкает. У Ханбина прикрыты глаза, только ресницы подрагивают, лёгкая складка между бровей. Член, влажно блестящий от слюны, легко скользит между его губами. Дживон вытаскивает из кармана худи телефон — и дрожащей рукой снимает десятисекундное порно-видео. Ханбин поднимает взгляд прямо в камеру, и он потерянный совсем, не здесь. Дживону этого — просто много, да любой бы не выдержал, сдался, согнулся внутри, как кусок металлической трубы. В этом взгляде, рассеянном и болезненном, столько силы, что Дживона корежит там, под рёбрами, уничтожает заживо. Мир ещё не видел таких катастроф. Дживон убирает телефон обратно — предварительно отправив видео Джунэ. Он подумает обо всём позже — и совершенно точно не раскается. Ханбин пробует взять его член глубже, но давится, слюна капает из его рта Дживону на джинсы. Это не должно возбуждать, но кажется, что Дживон в любую секунду может просто взорваться. Он обессиленно стонет и дёргается, напрягается, откинувшись на сливной бачок и надеясь, что не снесёт его к чёртовой матери. Шепчет: — Я сейчас кончу. Хрипит: — Хватит. Выдыхает: — Ханбин. Ханбин стонет — и этот стон Дживон ощущает каждой, блять, клеткой в теле. От оргазма внутренности скручивает узлом, в голове на блаженную секунду выключает свет и становится совсем темно. Дживона ещё слабо потряхивает, когда он решается открыть глаза: Ханбин всё ещё на коленях перед ним, шея и ворот кофты залиты спермой. — Чёрт, — говорит Дживон, но не уверен, что жалеет о заляпанной одежде. Ханбин рукавом кофты вытирает рот от слюны и смазки. Его губы совсем распухшие и красные, челюсть, наверное, ноет. Дживон наклоняется вперёд, берёт его лицо в ладони и просто гладит большими пальцами горячие от румянца щёки. — Иди сюда, — он затаскивает Ханбина к себе на колени, приспускает на нём штаны и дрочит ему в рваном ритме. Поза ужасно неудобная, не развернуться, руки слушаются плохо — тело после оргазма совсем ватное, но Дживон слишком хочет сделать Ханбину хорошо. — Я освобожу для нас целый день, найду квартиру и будут делать с тобой всё, что ты захочешь, пока у тебя не останется никак сил, — он шепчет это Ханбину в висок, и тот дрожит в его руках, а потом тычется лицом Дживону в плечо и затихает. Они сидят так долгую минуту, и Дживон почти беспокоится о том, насколько их длительное отсутствие может казаться подозрительным. В четыре руки они пытаются вычистить шею Ханбина и кофту от спермы — получается даже не плохо. Пока они приводят себя в порядок, Дживон неожиданно трезвеет и замирает перед зеркалом столбом, удивлённо таращась на их отражения. Реальность происходящего бьёт под дых своей неотвратимостью, и от этого сердце заходится в груди испуганной птицей. Они возвращаются в зал, немного колупают остатки еды, но соджу больше не трогают. Потом выбираются на улицу и бредут до остановки — на ней совсем пусто, и до автобуса бесконечность длиною в шесть минут. Они топчутся друг перед другом, опустив головы, и даже в наступающих сумерках заметны тёмные пятна румянца у Ханбина на щеках. Он ужасно красивый, когда черты его лица чуть смазаны, — Дживон бы всё смотрел и смотрел. Ханбин не говорит ничего про видео, вообще ничего не говорит — и это почти милосердно с его стороны. Он просто стоит, опустив голову и прикрыв веки, — и это как знак абсолютной собачьей преданности с его стороны. От того, как сильно и безоговорочно Ханбин ему доверяет, Дживону просто физически плохо. Он кладёт ладонь Ханбину на лоб, пальцем разглаживает упрямую складку между бровей. — Не хмурься так страшно. Ханбин кивает, не открывая глаз. Горло сдавливает спазмом, почти рыдательным, но Дживон всё-таки говорит: — Я люблю тебя, — и вот это выходит из него так легко, словно только и ждало своего момента. — Что? Ханбин поднимает голову и смотрит так забавно — будто не уверен, что правильно услышал. — Наш автобус, — говорит Дживон, глядя ему в глаза — и не видя ничего вокруг. Ханбин вздрагивает, сглатывает тяжело и, кивнув, коротко касается ладони Дживона своей.