join the club

Дживон закрывает за ними дверь, поворачивается к Ханбину, а тот стоит бледный у стены, глаза не то удивлённые, не то испуганные — оленьи какие-то. Дживон знает этот взгляд, видел уже не раз, проходили уже всё это. Джунэ стоит посреди коридора, плечи напряжены, челюсти сжаты. Выглядит так, словно готов наброситься, а потом долго и зло убивать — и это уже даже не преувеличение. У него на лице не ярость даже — животное совершенно бешенство. Удивительно даже, почему Дживон ещё стоит на ногах, а Джунэ не разбивает ему лицо. — Сука ты, хён, — говорит он, а взгляд — будто это ему тут больно. Дживон ничего не понимает, ну, кроме того, что опять проебался. Ханбин рядом тихий-тихий, кажется, не дышит вообще. Чем Дживон думал — если думал вообще — когда отправлял то видео, нет, раньше, когда всё только-только начиналось. Да, хотелось, чтобы всё сдвинулось с этой мёртвой точки, чтобы тугая струна задрожала, рождая звук. Только Дживон никогда не задумывался даже о том, что будет потом. Дживон открывает рот — надо же, наверное, что-то сказать. Как-то оправдаться. Слов нет, совсем нет, и Дживон просто смотрит на Джунэ. Он кажется разочарованным — и это бьёт куда-то под дых. Ханбин делает шаг к Дживону, ободряюще сжимает его локоть. Прикосновение выходит совсем нежное и интимное, и Дживон впервые за всё время не хочет, чтобы Джунэ видел, насколько они близки. — Уходи, серьёзно. Свали, пока я тебя не убил. Голос серьёзный совсем, и есть в нём какая-то окончательность — Дживону от этого становится тяжело дышать. Выдерживать взгляд Джунэ дальше просто не получается, и Дживон опускает голову. Хочется оказаться, где угодно, кроме этого коридора, или просто исчезнуть — можно даже насовсем. — Иди. Это Ханбин. Его пальцы скользят вниз по руке Дживона, на секунду переплетаются с его пальцами. Немое «всё в порядке». Неслышное «мы разберёмся». Дживон боится взглянуть — на них, так и стоит, потупившись. Только перед глазами в паре метров — босые ноги Джунэ, его длинные ступни, с ещё не сошедшим после лета загаром — он после месяца в Пусане вообще чёрный вернулся, не вылезал с пляжа. Наверное, холодно так стоять на голом полу. — Набери, если соберёшься домой, — просит Дживон, уже распахивая дверь, и сам не знает, почему говорит именно «если». Он оглядывается: Ханбин выглядит решительно и печально, ему это по-своему идёт, но даже вполовину не так хорошо, как улыбка. Лёгкий кивок вместо ответа. Дживон жалеет, что не может поцеловать его сейчас — слишком всё похоже на какое-то странное прощание, и от этого противно тянет в груди. Джунэ не смотрит в его сторону даже — уходит в гостиную, шлёпая пятками по полу. Доигрался, и как же теперь стыдно. Дживон выходит на лестничную клетку, закрывает за собой дверь и, прежде чем вызвать лифт, долгую минуту стоит и дышит чуть пыльным, сухим воздухом подъезда. Пролётом ниже на подоконнике стоит пепельница, над ней ещё слабо вьётся белёсый дымок. Купить бы сигарет, но Ханбину не нравится их запах. Он никогда об этом не говорил, тем более ничего не запрещал — просто Дживон знает. Что там сейчас в квартире? Есть кот или нет? Лифта он не дожидается — сбегает вниз по лестнице, только мелькают перед глазами номера квартир. Этаже на третьем-четвёртом вместо пепельницы на подоконнике стоят цветы, какие-то бледно-жёлтые, некрасивые, и от их вида Дживона едва не мутит. На улице Дживон останавливается. Не знает, ждать у подъезда, как ждёт хозяина собака на привязи, или пойти куда-нибудь, сбежать, может, попустило бы хоть немного, стало легче. Выбирает в итоге что-то среднее — идёт в магазин недалеко от дома, бродит там между стеллажей, покупает пиво — и в этот раз себе одному. В очереди на кассе он долго не может решить, брать всё-таки сигареты или нет — не берёт в итоге, пробивает своё грустное одинокое пиво. Совсем темнеет, во дворах горят тусклым оранжевым фонари. Дживон падает на скамейку на детской площадке, застёгивает куртку под горло — с каждым днём медленно, но верно холодает, скоро совсем наступит октябрь, а Дживон уже страшно скучает по лету. Хочется к морю — и обязательно с Ханбином. Чтобы они уехали на пару недель, никого не знали — и их бы никто не знал. Они бы встретили закат на пляже, и Дживон, может быть, написал бы на мокром песке что-нибудь вроде «Ким Ханбин дурак» или «я тебя люблю», и эту надпись бы смыло волной быстрее, чем Ханбин успел её разобрать. Пива в бутылке остаётся где-то четверть, когда Ханбин пишет: приходи Дживон встаёт и пару минут просто стоит посреди площадки, в неживой какой-то тишине, только и слышно, что его собственное сердце. Немного дрожат колени, нервно, страшно нервно, хотя каким-то шестым чувством Дживон понимает: что бы ни случилось, всё будет в порядке. Лифт не вызывает, считает пролёты до седьмого этажа, знакомые цветы — всё-таки на четвёртом, на пятом — ещё дымящаяся сигарета в пепельнице. За окном совсем темно, в подъезде горят лампочки неприятного жёлтого цвета, и в любое другое время Дживону стало бы некомфортно, только сейчас — это всё неважно. Он как принц, взбирающийся на башню к принцессе — и её дракону. Дверь открывает Ханбин: он слабо улыбается, но взгляд ласковый и мягкий. Из его плеч словно уходит какая-то тяжесть, ослабляются тросы, удерживавшие его в постоянном напряжении. Дживон не может с собой ничего поделать — и не пытается, если честно, — сгребает Ханбина в охапку и прижимается к его щеке носом. — Ауч, — морщится Ханбин, но обнимает Дживона в ответ. — Ты всё время на улице, что ли, сидел, хён? — Ага, — Дживон прикрывает глаза, рядом с Ханбином даже дышится легче. — Волновался. На это Ханбин ничего не говорит, только мягко сжимает Дживона за плечи, а потом ведёт за собой вглубь квартиры. Джунэ пьёт кофе на кухне и не обращает внимания на их появление. Он очень спокойный, всё в его лице расслабленное, смягчённое, словно кто-то растёр карандашные линии на рисунке — Дживон никогда его таким не видел. Он замирает на пороге, переводит взгляд то на Ханбина, упавшего на стул, то на Джунэ, сидящего напротив, а потом вдруг вспоминает, что это его квартира и его жизнь — и чего он, блин, как чужой. — И что, вы теперь встречаетесь? Джунэ давится кофе, а Ханбин очень красиво и густо краснеет. Дживону в одно мгновение становится легко и смешно, и он скалится на них одной из своих самых тупых улыбок. Джунэ вытирает губы тыльной стороной ладони, смотрит исподлобья, но его взгляд — оценивающий, и почему-то кажется, что в этот раз всё просто обязано случиться так, как надо. Ханбин смотрит на Джунэ круглыми и очень преданными глазами, и Дживон невольно задерживает дыхание. Пожалуйста, Ку Джунэ, хоть раз в жизни скажи то, что думаешь, и не пытайся быть мудаком. Джунэ заглядывает в лицо им обоим — кажется, даже с вызовом. Но его «наверное?» получается очень мягким. Он смотрит на Ханбина в этот момент, и Дживон замечает, как дёргается уголок его губ от улыбки. Джунэ, наверное, ещё не раз потреплет им нервы, может даже, разобьёт Ханбину сердце, чтобы Дживон потом разбил его лицо — неважно. В эту секунду Ханбин такой счастливый, что Дживон не может не резонировать с ним. Оно просто пробирается ему под кожу, и там становится тепло и светло, словно ему в грудь запихнули лампочку. Ханбин кивает и опускает смущённо голову. Его лицо совсем красное, нелепое и целовабельное — Дживону просто больно на него смотреть, поэтому он подходит к Ханбину со спины и, наклонившись, обнимает его за плечи. Утыкается носом в тёплую шею с коротким ёршиком волос, вдыхает привычный сладковатый запах. Надо, наверное, попросить, чтобы Ханбин никогда не пользовался другим шампунем, тогда Дживон его, как пёс, найдёт всегда и везде. — Я останусь сегодня на ночь, хорошо? — спрашивает Ханбин, и Дживон хмыкает ему в затылок. — Зачем спрашиваешь вообще, сам же всё знаешь. — Может, мешаю. — Идиот, — это уже Джунэ. Дживон даже отрывается от Ханбина и поглядывает на него с интересом. Что-то в голове щёлкает — наверное, какие-то внутренние предохранители. — И что вы тут делали, пока я морозился на улице? Джунэ фыркает, но отвечает Ханбин — и кажется, что он вот-вот рассмеётся: — Джунэ сказал, что я ему нравлюсь. В смысле, он этого не говорил, но я уверен, он это имел в виду, а потом мы просто сидели в разных концах комнаты, — он замолкает и закрывает лицо ладонью, когда выдерживать осуждающий взгляд Джунэ становится невозможно. — Что? Привыкай, мы вообще-то всем друг с другом делимся, — Дживон говорит это вроде как в шутку, но Джунэ неожиданно серьёзно кивает. Это сбивает с толку, и в комнате повисает долгая пауза. Дживону нужно куда-то деть руки, поэтому он гладит Ханбина по плечу, но тот всё никак не может расслабиться до конца, напряжение не уходит из его мышц. Прежде чем открыть рот снова, Дживон много думает: стоит ли и успеет ли он уклониться от стула, если Джунэ всё-таки взбесится. Но почему-то, каким-то шестым чувством, заранее знает, что стоит, что Джунэ не будет злиться и что задать этот вопрос Дживону просто жизненно необходимо. — Вы целовались? Ханбин разворачивается к нему всем телом, задирает голову с этим странным выражением, мол, ты дурак, что ли. Становится неловко мгновенно, но Дживону правда надо знать. Джунэ устало трёт лицо, потом поднимает на Дживона глаза, говорит: — Нет ещё. И Дживон с облегчением выдыхает. — Хорошо. Хочу посмотреть, — говорит он тихо, и Джунэ удивлённо вскидывает бровь, а Ханбин кажется почти возмущённым. Звучит, конечно, охренительно, и Дживон едва не фейспалмит с самого себя, но он же не настолько грустный, ну. — Это вроде как важно. Он говорит это совершенно искренне — на самом деле так думает. Происходящее важно для них всех, но особенно для Ханбина — и это определяющий фактор. У Дживона теплеет в груди, лампочка там светит только ярче, и он ерошит Ханбину волосы на макушке. — Пойдём спать? Мне завтра на пары к восьми, — Ханбин касается ладони Дживона пальцами, коротко совсем, но даже от этого пронимает страшно. Дживон кивает, улыбается, потому что не может не — и слышит, как недовольно ворчит Джунэ рядом. — Прости, но тебе места не хватит, Джунэ-я, — тянет Дживон и подмигивает. Джунэ так хватается за кружку, будто хочется бросить её ему в голову. Ханбин убийственно решительный и, кажется, сам от себя в ужасе, когда хватает Джунэ за рукав и тянет с ними в спальню. Вталкивает его на кровать к стенке, сам падает рядом, и Дживон прижимается к его боку не потому, что ему этого так страшно хочется, а потому что кровать реально узковата для троих — во всяком случае, как-то так Дживон пытается оправдаться перед собой. Они просто лежат так, и едва ли кто-то из них по-настоящему собирается спать — Дживон вообще сомневается, что заснёт сегодня: так его внутренне колотит от эмоций. Джунэ с Ханбином переглядываются украдкой, а потом как-то застывают, таращатся друг на друга, как змея с кроликом — Дживон не уверен, кто из них кто, но в животе странно скручивает. Ханбин выдыхает как-то совсем мягко и рвано, и это как сигнальный выстрел, потому что Джунэ тянется к нему, прижимается к губам — и, если Дживон думал, что ему будет просто не всё равно, то, блять, как он ошибался. Ханбин — всё такой же, как и с Дживоном, искренний и чуть неуверенный из-за своей неопытности и, наверное, из-за того, что это Джунэ — из всех людей. Только выглядит всё так странно, так по-другому, будто смотришь разные фильмы с участием одного и того же актёра. Смотреть со стороны — непривычно, но не неприятно. Наверное, Дживон ревнует даже, но это чувство перекрывает сотня других. Ханбин такой красивый, хотя Дживон даже не видит толком его лица, так, край щеки и напряжённую шею с подрагивающим кадыком — когда Ханбин сглатывает, он движется вниз, как лезвие гильотины. Джунэ осторожно кладёт ладонь ему на бедро, но так и не решается сжать, и, может, это Дживону только кажется, но его руки мелко подрагивают. Звуки совсем тихие, но у Дживона волосы на затылке встают дыбом, и тоже хочется трогать и целоваться, но — нельзя, не сейчас. Этот трек, эта тягучая музыка — только для Ханбина с Джунэ, только о них. Они целуются совсем недолго — Джунэ отрывается от Ханбина, оба тяжело дышат, их губы в тусклом свете ночника кажутся потемневшими. Джунэ поднимает на Дживона взгляд — чёрный и недобрый, неласковый, от него внутри всё кипит и жжётся. Именно в этот момент Дживон отчётливо понимает: их трое. Он всегда думал, что это больше о Ханбине, но, кажется, оказался чертовски неправ. Джунэ, когда не корчит рож, страшно красивый — Дживон это и раньше знал, только сегодня от его вида перехватывает дыхание. Всё идёт не так, но не то чтобы у Дживона был какой-то план — даже не пожалуешься. Привычка доверять сердцу, а не мозгу заводила Дживона в своё время в такие топи, что странно, как он вообще выкарабкался, но сейчас он не сомневается даже — делает то, что считает правильным: приподнимается на локте и, обхватив Джунэ за горячую шею, притягивает к себе. Рот у него, конечно, господи боже мой, зачем таким вообще разговаривать, его бы только целовать и целовать. Получается как-то мягко и чувственно, а Дживон-то думал, что они будут кусаться и настырно лезть друг к другу языками. Дживон прихватывает Джунэ за нижнюю губу, и тот мычит что-то почти возмущённое. Ханбин между ними — под ними — начинает дышать чаще и издаёт что-то, похожее на всхлип, Дживон бы сказал, что это отрезвляет, но нет, вообще нет. Они как-то синхронно задирают на Ханбине футболку, гладят по напрягшемуся животу, и это так мучительно хорошо, что становится почти страшно от того, что это только начало. Ханбин хватает их за шеи, ворочает голову то к одному, то к другому, и это неудобно, это много, но видно, как ему хочется больше. Дживон кусает его за плечо, целует под ухом, а потом они трое как-то разом успокаиваются и затихают, словно кто-то выпускает воздух из надувного матраса. — Дам тебе свою футболку спать, — говорит Дживон и тычется носом Ханбину в плечо. — Лучше я свою, — внезапно подаёт голос Джунэ, и он звучит почти возмущённо. Очень по-своему. Ханбин между ними закрывает лицо ладонями, его плечи дрожат. От неконтролируемого истеричного смеха — не иначе. Дживон улыбается и пинает Джунэ куда-то в районе лодыжки, а Ханбина просто щипает за бок — тот взвизгивает, как девчонка, и Дживон это ему ещё обязательно припомнит, вместе с тысячей других вещей из списка «стыдная и смешная херня, которую творит Ким Ханбин». Джунэ бормочет что-то про «стрёмных идиотов», но недостаточно тихо, чтобы хотя бы притвориться, будто он не хочет быть услышанным, — Дживон пинает его во второй раз, а Ханбин довольно убедительно пытается его придушить. Они возятся на кровати, правда, идиоты ведь, и в эту минуту Дживону так крышесносно хорошо, что не хочется думать о том, что всё могло бы быть по-другому. Конечно, будет ещё куча херни, но сейчас, сейчас плевать они хотели— Джунэ подминает Ханбина под себя, но смотрит на Дживона — открыто и уверенно, и едва ли Дживон когда-нибудь научится выдерживать этот его взгляд. Снова, как в тот первый раз, они кажутся геометричными — рёбрами треугольника, насколько равнобедренного — вопрос спорный. Просто рёбрами. Сосудами, в которых бьётся что-то живое и неудержимое. Ханбин кажется совсем счастливым и рассеянным. Улыбается ещё так — дурак дураком. У Дживона неумолимо теплеет в груди — такими темпами лампочка внутри него взорвётся совсем скоро. Господи, во что они ввязались.