join the club

Это работает. Когда Дживон приходит домой с учёбы, Джунэ не встречает его на пороге, не здоровается даже, пока Дживон сам не найдёт его на кухне за столом или в спальне, развалившегося на кровати с учебником. Они всё так же препираются и обмениваются красноречивыми взглядами — только в какой-то момент оказываются совсем близко, словно их магнитом друг к другу тянет, и всё блюрится, плывёт по краям, и Дживон тоже плывёт куда-то навстречу Джунэ, его губами и горящим под пальцами щекам. Целовать Джунэ — совсем не то, что целовать Ханбина, но Дживон не жалуется, а пробует, будто делая жадный глоток, и ему нравится, так оно пьянит и щекочет нервы, что хрен потом остановишься. У них совсем плохо с прикосновениями: Джунэ максимум положит руки Дживону на талию, а сам подрагивает мелко и напряжённо, стоит его только тронуть. Это по-своему страшно и головокружительно, и Дживон не может удержаться от того, чтобы пытаться зайти дальше, если не залезть Джунэ под кожу, то хотя бы задеть. Его реакция: красное лицо, хмурые брови, недовольный взгляд и отсутствие хоть какого-то сопротивления — просто слишком. Он такой не Ханбин, что у Дживона странно щемит сердце и сводит спазмом горло. Все чуть более серьёзные разговоры сводятся к неизменному «отъебись» от Джунэ, а Дживон как-то не настаивает ни на чём — кажется, что без Ханбина вообще ни о чём толком не поговорить. Во-первых, потому что почти всё это — о нём и ему, во-вторых, Дживон с Джунэ в итоге либо хуебесятся, либо — особенно часто в последние дни — целуются. Дживон не выдерживает всего раз: зажимает Джунэ в коридоре — локоть к груди, всё серьёзно — и почти выбивает из него то, что хочет услышать. Он на самом деле не надеется, что Джунэ ответит, но тот почти выплёвывает своё «да, дрочил на то видео, отъебись». Дживон правда отпускает его. Стоит потом, оглушённый и возбуждённый, и не знает, то ли валиться трупом на пол, то ли лезть на стены. Приваливается к стене виском, прикрывает глаза. Сердце грохочет так, словно у Дживона там, в груди, начался камнепад. Рядом с Джунэ, от Джунэ — страшно, противоестественно страшно. Что с этим делать — хуй знает. Ханбин, если приходит, то обычно часам к восьми. В последние дни он ещё более усталый и заработанный, чем обычно. Падает в гостиной на диван, раскладывает перед собой домашку, а Дживон устраивается у него под боком, иногда целует его плечо или наклоняется к учебникам и что-нибудь подсказывает. Ханбин улыбается благодарно и замученно, а Дживон только вздыхает: с таким положением дел придётся смириться, пока Ханбин не отстреляется с фестивалем. Джунэ прибивается к ним чуть позже, заглядывает к Ханбину в сценарий, они обсуждают какие-то детали — Дживон не вслушивается, только смотрит на них, красивых и таких потрясающе близких. Протяни руку и дотронься, только тело всё словно ватное, не двинуться. В какой-то момент их разговор обрывается, а потом они тянутся друг к другу, и голову Дживона заполняет белый статичный шум. Джунэ рядом с Ханбином почти робкий, и так просто не должно быть. Это же с Ханбином Джунэ собачился даже хуже, чем с Дживоном, а потом они игнорили друг друга неделями, холодно и непримиримо. Только сейчас Джунэ гладит Ханбина по затылку и мычит в поцелуй, низко и довольно. От этого звука у Дживона поджимаются пальцы на ногах. Между ними так ничего толком и не было, в противном случае Ханбин бы сказал, точно сказал, хотя Дживону это, наверное, и не надо было бы. Просто такое он бы сразу почувствовал по каким-то едва заметным переменам в атмосфере, но пока что всё тихо, только изредка Ханбин привалится виском к плечу Джунэ, а тот тронет его за шею — и лицо в этот момент такое удивлённое и настороженное, будто сам не верит в то, что делает. Отчасти Дживон понимает их: влечение влечением, только сложновато с наскока построить отношения, когда вы до этого и друзьями-то были своеобразными. Это с Дживоном они самые настоящие соулмейты, неразделимые и неусмиримые, а Джунэ, даже будучи красивым, раздражающим и предсказуемым, остаётся всё таким же неудобным. И что с ним таким делать — представляется очень смутно. Прикосновения, ещё робкие, но с каждым днём набирающие какую-то силу и страсть, как карты, которые они, одну за другой, добавляют к карточному домику. Иногда становится так напряжно и боязно всё разрушить, что даже дышать стараешься реже и легче. Такое оно всё бумажное-хрупкое, а они не то чтобы особо изящны что в движениях, что в репликах. За три дня Ханбин не остаётся ночевать у них ни разу. Уходит в районе полуночи — останавливается за порогом квартиры, взгляд виноватый и немного смущённый, а Дживон слишком хорошо его понимает, поэтому просто улыбается ободряюще, мол, иди уже, хватит кваситься. Джунэ не выходит проводить Ханбина, но из коридора видно, какой он напряжённый, будто застывший, сидит на диване. Через задницу, конечно, с перебоями, но они работают. На выходных он пропадает совсем: отсыпается, переделывает хореографию к фестивалю, даже посылает Дживону видео. Камера немного трясётся и вообще расположена слишком низко — до Дживона не сразу доходит, что снимает Ханбёль, а когда накрывает осознанием, по лицу расползается такая улыбка, что, блин, становится больно. В понедельник после пар Дживон тащит Ханбина в раздевалку, зажимает там у шкафчиков. Они торопятся, стараются быть потише, хотя в универе уже совсем пусто, но только больше шумят. Ханбин закусывает губу, закрывает глаза ладонью и толкается бёдрами в рот Дживону, а тот не сопротивляется даже, расслабляет горло, как может. Головка заходит так далеко, что становится страшно; у Дживона слезятся глаза, но он терпит и надрачивает свой член. Ханбин кончает с тонким стыдливым всхлипом Дживону в глотку, а потом выглядит таким потерянным и шокированным, что не обнять его просто не получается. Дживон целует его раскрасневшееся лицо, зарывается пальцами в волосы, и кажется, что в это мгновение его сердце разбухает, заполняя грудную клетку. Ханбин и раньше делал ему так болезненно хорошо, только до Дживона долго доходило, что это вообще такое. Слава богу, что дошло. На прощание они долго целуются, Дживон всё никак не находит в себе сил отпустить Ханбина. Последние дни всё-таки что-то сильно изменили в нём. И если казалось, что Дживон раньше был привязан к Ханбину, то теперь, наверное, припаян намертво. Так крепко, что если отдирать, то с мясом. Они доходят вместе до метро, Ханбин спускается в подземку, а Дживон уходит ловить автобус домой. Ему почти тоскливо и тихо, так, что хочется слушать грустные песни. Перед глазами маячит удаляющаяся спина Ханбина, худая и напряжённая. Дживон любит эту спину, и острые лопатки, и длинную шею. А расставаться — даже на день — ненавидит. Отсутствие Ханбина рядом потрясающе утомительно, выматываешься на раз-два. Дживон разглядывает людей за окном, в наушниках — пронзительные и теперь уже мейнстримные Хёко. Нужное лицо, привычный силуэт всё никак не отыщутся — да и не должны по логике вещей. Только Дживон всё равно зачем-то ищет взглядом Ханбина, зачем-то надеется. Спины, множество спин — тоже напряжённые и худые. Не те. Когда Дживон приходит домой, Джунэ спит в гостиной. Сопит шумно, ладонь под щекой, словно ему девять и он просто нелепый недалёкий мальчишка — хотя на самом деле всё так и есть. Дживон ужинает остатками риса с говядиной, а потом укладывается к Джунэ на диван — и в кои-то веки это кажется чем-то абсолютно правильным и естественным. Может, они никогда не будут особенно нежными или откровенными друг с другом, но в порядке — в порядке точно будут. Джунэ просыпается — сонно щурится на Дживона рядом, а потом утыкается лбом ему куда-то в бок, под локоть, так, что не видно лица, но Дживон всё равно знает, что он не спит. Все эти мелочи — чертовски много значат. Джунэ лежит так минут десять, Дживон даже шевелиться старается поменьше. Дыхание у Джунэ ровное и спокойное, в какой-то момент кажется, что он снова начинает дремать, но нет — ворочается, садится — весь встрёпанный и помятый. Его лицо немного опухшее ото сна и очень недовольное. Дживон вскидывает бровь, мол, чего так смотришь, но Джунэ только корчит морду пострашнее и перелезает через него. Он уходит в ванную, и Дживон орёт ему вслед «доброе утро, принцесса». Джунэ радостно посылает его нахуй. Ханбин не приходит: пишет, что ничего не успевает и готов прямо сейчас пойти и повеситься на галстуке. Дживон пишет ему «это не выход» и грустную историю одного мальчика в двадцати смайлах. Ближе к ночи Джунэ начинает петь — негромко совсем, видимо, ещё осталось немного совести. Дживон не знает эту песню, но она смутно напоминает ему Адель, да и вообще кажется очень женской — хотя Дживон сам особо не понимает, что имеет в виду под этим — и в то же время подходящей Джунэ. Текст клёвый, сильный и просторный, и в какой-то момент становится даже жаль, что Джунэ не поёт в полный голос. Эта песня, она точно не для фестиваля, и всего на секунду, но Дживон позволяет себе поверить, что она для него. Джунэ ходит по квартире, высоко задрав подбородок, и его рот кажется огромным, бесконечным, а из него льются эти звуки, эти слова, от которых Дживон дрожит и хочет улыбаться. Это «how big, how blue, how beautiful» отпечатывается у Дживона в памяти белыми буквами на нежно-голубом фоне. Джунэ останавливается у окна на кухне, выглядывает наружу, всё поёт и поёт, и Дживон не выдерживает — снимает короткое видео и отправляет его Ханбину. у кого-то сегодня отличное настроение, пишет Ханбин, и даже в этом ощущается то, как страшно он доволен. знает же, что классный, отвечает Дживон, а потом добавляет: ублюдина Ханбин отвечает кучей скобочек — и Дживон не знает, чего хочет больше: ударить его или всё-таки обнять. В любом случае, Ханбин временно находится вне зоны досягаемости — приходится смириться. Когда Дживон поднимает глаза от телефона, он натыкается на взгляд Джунэ, прямой и нахальный. Сучёныш на самом деле знает себе цену. — У тебя отвратительный акцент, — вообще-то вполне нормальный, но Дживон правда не может удержаться от хоть какого-нибудь комментария. — У тебя тоже, — скалится в ответ Джунэ — и вот это уже почти грубо, но Дживон всё равно ржёт — и пересказывает их диалог Ханбину. «Не то чтобы он был не прав» режет ножом по сердцу, но Дживон мужественно терпит. И ржёт ещё немного. Во вторник у Дживона после пар баскетбольная тренировка, он приходит домой, когда уже темнеет. Дома только Джунэ, и это странно, потому что Ханбин обещал зайти. — А он и заходил. Только ненадолго совсем, — и голос у Джунэ такой отвратительно спокойный, что Дживон понимает всё сразу. Кто-то проебался, только не понятно пока, насколько страшно. Дживон не пытается лезть к нему, у Ханбина тоже ни о чём не спрашивает — сам скажет, когда посчитает нужным, им бы только встретиться и поговорить по-человечески, так всегда легче и искреннее. Уже после полуночи Ханбин присылает ему свою селку, он весь помятый и встрёпанный, с красным отпечатком от линейки на щеке. заснул лицом в английский энд хау ар ю? Дживону от всего этого внутри так щекотно, что почти невыносимо: он утыкается лбом в подушку и пытается дышать. «Я люблю тебя, идиот» рвётся наружу, испуганной тёплой птицей. Они не ссорились — вот, что думает Дживон. Просто повели себя как дураки и разбежались — привычный уже сценарий. В среду после пар он ловит Ханбина за локоть и тащит гулять — и немного целоваться, когда никто не видит. Ханбин дёрганный и хмурый, неотзывчивый. Он вздрагивает, когда Дживон касается его, отворачивается виновато, а потом всё-таки выпаливает своё: «Мы подрочили друг другу, а потом я испугался». Дживон чего-то такого и ждал, но внутренности всё равно стягивает холодком. Хочется, чтобы всё было, если не идеально, то просто круто, но это у него в голове всё всегда правильно, а на практике хрень какая-то. Они сидят на скамейке в парке, совсем близко, Ханбин притянул колени к груди и ткнулся в них лбом. Он выглядит совсем плохо, и Дживон боится, что в один момент он просто сломается. Трудоголик-долбоёб — это вообще-то страшное сочетание. Ханбина бы изолировать от самого себя по-хорошему, только едва ли это осуществимо. Дживон гладит его по макушке — волосы там мягкие, почти пушистые, и Ханбин немного расслабляется. — Чего испугался-то? Ханбин пожимает плечами, потом поворачивает лицо к Дживону. — Тебя, наверное, — прикрывает устало веки. — Что ты узнаешь и уйдёшь. Пожалуйста, не уходи, а. И голос такой — жалобный и почти детский. Ханбин не любит показывать слабость, привык делать вид, что он если не железный, то каменный, а Дживону потом сиди и не знай, что с ним делать. — Вот бы ты своей головой что-нибудь полезное подумал, — он наваливается на Ханбина, прижимает его крепко к себе за шею. — Мы же соулмейты, забыл? Куда я от тебя денусь. Ну, разве что меня когда-нибудь задушит Джунэ, но мне не очень нравится такой вариант. Ханбин хмыкает улыбчиво и немного сопливо. Дживон думает, что кажется, но нет — у него правда покраснели и влажно заблестели глаза. Не справляется, совсем не справляется — и так за него боязно. Дживон убирает с его лба тёмную лохматую прядь, заправляет её за ухо. — Ты хоть спишь иногда? Ханбин зарывается лицом ему в грудь и тихо сопит. — Плохо. Не могу не думать о фестивале, тестах, — замолкает на секунду, — о вас. — Ты совсем безнадёжный. — Ага. Они молчат минуту, Ханбин затихает у Дживона под рукой, а Дживон мягко поглаживает его за ухом. — Вот бы с Джунэ можно было нормально разговаривать, — тянет Дживон, и Ханбин негромко хмыкает. — Ртом? — Ртом. Становится как-то легче, они смеются себе под нос, обмениваются понимающими улыбками, и так хочется, чтобы ничего не менялось, они — не менялись, но Дживон достаточно взрослый и недостаточно глупый, чтобы не знать, как оно бывает в жизни. — Каждый раз вас вдвоём, что ли, запирать. Ханбин качает головой. — Нет. В следующий раз, — Ханбин делает паузу, словно пытаясь понять, что сам имеет в виду, — я хочу, чтобы ты тоже был с нами. Дживон так улыбается, что у него болят губы.