Широяша

      Оборо медленно открыл двери комнаты Гина. Мальчик сидел у окна и записывал что-то в блокнот, лицо его выглядело отрешенным. На столе у стены лежал пакет сладостей, а подле него — серебристый пистолет. К счастью или нет, Гин не понял, что это такое, поскольку видел его впервые. Но он знал, что, раз уж это подарок, его нужно беречь. «Надо сказать ему спрятать пистолет, иначе, если кто-нибудь его увидит, у нас будут большие проблемы», — подумав так, Оборо переступил порог, и Гин заметил своего гостя.       — Оборо! — улыбка тут же прилипла к его губам. — Я не знаю, как правильно пишется это слово, поможешь?       Не имея причин отказаться, Оборо кивнул.       — Оно пишется…       Объяснив еще пару слов, Оборо углубился взглядом в комнату и невольно вернулся к оружию, одиноко сверкавшему боком в лучах солнца. «О чем только думал господин, когда делал это?» — мысли снова и снова возвращались к непростому подарку. Скорее всего, пистолет был разряжен, но лучше перестраховаться и проверить лично. Но делать это при Гинтоки он не решался, а просто взять или даже на время одолжить не получится: за эти два года Оборо много раз проверил на себе последствия подобных выходок — Гин не оценит этого и потом будет неделю ходить надутый или вовсе начнет игнорировать. «Хоть и мелочь, а такой обидчивый, когда дело касается его личных вещей. И в кого он такой уродился?»       — Оборо, — на пороге появился Уцуро, и мужчина немедленно встал.       — Господин?       — Ты мне нужен. Гинтоки, уже поздно, укладывайся потихоньку.       После этих слов Уцуро развернулся на пятках и удалился. Кивнув Гину, Оборо также вышел, но еще успел услышать звук выключаемого света. Гинтоки действительно отправился спать.       — Я планирую завтра возобновить нашу работу, — Уцуро шел равномерно и отнюдь не торопливо, но почему-то Оборо казалось, что господин все равно спешит. Однако это отличный момент спросить его о подарке, отличный хотя бы потому, что Гинтоки сейчас не было рядом.       — Господин, зачем Вы подарили ему пистолет? Он ведь еще совсем мал и, возможно, даже не знает, что именно Вы ему подарили, — верно, в подобных случаях действовать нужно деликатно и со всей осторожностью. — В конце концов, ему всего лишь едва исполнилось…       — Мы начнем после обеда. Подготовь его, пожалуйста, вовремя, — ускорив шаг, Уцуро обогнал своего подчиненного, который, впрочем, не стал его догонять. Вместо этого он задумался над услышанным. Эти слова прозвучали равнодушно и почти холодно, как если бы речь шла о чем-то простом и невзрачном, а вовсе не о жизни и здоровье шестилетнего ребенка. И почему-то Оборо это не нравилось.       —…Слушаюсь, господин, — запоздало ответил он, прекрасно зная, что его вряд ли услышат.       Когда Оборо вернулся, Гин уже крепко спал. Даже странно, насколько быстро умел засыпать этот шумный ребенок. Но, наверно, все дело в том, что он выматывался за день, еще и эти опыты столько нервов и сил отбирали…       Тихо-тихо, почти невесомо подойдя к столу, на котором лежало так и не убранное оружие, мужчина взял его и вышел из комнаты. Пройдя достаточное расстояние, чтобы оказаться вне зоны слышимости Гинтоки, он наконец смог спокойно разглядеть пистолет и оценить его работоспособность. Нажав раз-другой на курок и услышав только щелчок, Оборо выдохнул. Как он и думал, пистолет пуст. «А ведь господину его первое оружие подарили, кажется, тоже на шестилетие, — вспомнил вдруг Оборо, уже стоя перед дверьми комнаты мальчика. — Может, это даже то самое? Хотя откуда мне знать, меня же тогда с ним не было…»       Прокравшись в комнату, Оборо вернул странный подарок на место и ушел восвояси незамеченным.

***

      — Оборо! Как пишется это слово?       Последующие несколько дней именно так начиналось утро для Оборо. Почему-то Гин не на шутку увлекся ведением дневника, правда, по какой-то причине записывал он туда только хорошие события, но зато каждый день. И, в основном, как Оборо успел заметить, мальчик писал про Джои — будь то учеба или битва на катанах, но это было именно Джои. А в дни, когда Гинтоки не бывал там, он писал про Оборо. И сколько бы последний ни пересматривал исписанные странички, там не было и слова ни про Уцуро, ни про опыты. Там вообще никогда не записывалось ничего плохого, и это казалось удивительным. Гинтоки потерял память, подвергся медицинским экспериментам, пустил по наклонной свое здоровье… Такое непросто выдержать в одиночку, не поделившись хоть с кем-то. Пусть Гин и делал все это абсолютно добровольно, но он все-таки ребенок. Для него не будет лишним хоть иногда выплескивать свои эмоции. И уже не суть важно, человек это или бумага, главное, чтобы ему стало легче. К тому же хоть таким образом Оборо смог бы узнать, что на самом деле скрывается за этой милой и наивной улыбкой.       — Почему ты всегда записываешь только хорошее? — спросил Оборо в один из таких дней, когда помогал с очередным словом. Мальчонка отложил ручку в сторону и озадаченно посмотрел на мужчину.       — Это плохо?       — Нет, просто необычно. Насколько я знаю, в дневниках принято расписывать каждый день своей жизни в подробностях, а ты не записываешь и половины. Да и что это за дневник? Одни сплошные глаголы, не считая слов «я» и «сегодня». Хоть разок напиши о своих чувствах и эмоциях.       Саката внимательно посмотрел на свои по-детски корявые записи и задумчиво почесал голову.       — Зачем?       — Это сохранит больше воспоминаний.       — А если я не хочу сохранять все воспоминания?       От такого заявления Оборо на миг даже замер. Верно. Гинтоки необязательно помнить про опыты. Необязательно, но… ему обязательно выговориться о них хоть раз. И если по записям Гина Оборо убедится, что мальчик действительно ничем не обеспокоен, то он отстанет.       — Я не хочу помнить плохие воспоминания, — с детской наивностью в глазах, но твердостью взрослого в голосе сказал Саката. Однако именно после этого разговора он начал записывать в свой блокнот все до единого. Быть может, так повлиял на него упрек Оборо, которого он чрезмерно уважал, а может, дело вовсе было в том, что в тот вечер кроме опытов ему и описать-то было нечего. Но с того самого момента Гин записывал абсолютно все: вкус еды, погоду, волнение перед опытом и страх после него же, тренировки, учебу, восхищение, радость, грусть, — чего там только не было. Но, что самое главное, на страницах наконец появился Уцуро. Однако на сами опыты все также не было ни намека. «Ну, может, оно и к лучшему», — решил Оборо, закрывая дневник и убирая его в стол. Узнав, что он брал такую важную вещь без спросу, Гинтоки точно разозлится. Хотя видеть его разозленным — это, как считал Оборо, привыкший видеть Сакату кипящим счастьем и энергией, было чем-то из области фантастики.       — Уцуро, так нечестно! — вслед за мыслями Оборо раздалось где-то из-под двери. — Ты обещал, что я буду ходить в Джои через каждые два дня! Почему теперь нельзя?!       «Они говорят про Джоишиши? — Оборо вышел на голоса, но, кажется, его даже не заметили. — Странно, Гин кажется рассерженным».       — Почему мне больше нельзя ходить в Джои? — вспышка гнева резко перетекла в зарождавшиеся всхлипывания.       — Потому что ты слишком слаб для этого, — монотонно отозвался Уцуро.       — Я не слабый!       — То есть это не ты чуть не потерял сознание, всего лишь выбравшись на небольшую экскурсию?       — Ну…       — Дорога слишком выматывает тебя, Гинтоки, — Уцуро будто бы подобрел. — А это может плохо сказаться на результатах опытов. Понимаешь?       «Нет, — с толикой разочарования подумал Оборо, припоминая, что последнее время Гин падал в обмороки не только из-за поездок, — он все также думает лишь о работе».       Обиженно надувшись, Гин развернулся и бросился в свою комнату, даже не посмотрев на стоявшего у дверей мужчину.       — Вы поссорились? — озадаченно переводя взгляд с громко хлопнувшей двери на своего господина, спросил Оборо. Уцуро вздохнул.       — Не сказал бы, — произнес он слегка уставшим голосом. — Скорее, это он на меня обиделся.       Вспомнив недавно услышанное, Оборо вновь покосился на дверь.       — Вы действительно запретили ему ходить в Джоишиши?       — Да.       — И это действительно из-за его состояния?       — Да, — уткнувшись в свои бумаги, с которыми он, кажется, не расстается, Уцуро дал ясно понять, что на этом разговор закончен. Не в состоянии спрашивать господина еще о чем-либо, Оборо молча удалился в комнату Гинтоки: надо бы проверить, не ревет ли этот негодник где-то в углу.       Гин действительно сидел, забившись в угол, но не плакал. Вместо этого он молчаливо смотрел в раскрытый на чистой странице дневник и крепко сжимал ручку. Оборо не стал нарушать эту тишину и просто опустился в кресло, стоявшее в противоположном от мальчишки конце комнаты. Но Гинтоки продолжал взглядом сверлить дыру в чистой бумаге, так и не касаясь ее чернилами. И это казалось мужчине странным.       — Оборо, — Гин сказал это в тот самый момент, когда вышеупомянутый уже было подумал, что так они и просидят тут весь вечер в тишине, — почему ты здесь?       — Хочешь, чтобы я ушел?       — Нет. Я не про это.       Оборо глянул на мальчугана с едва различимым интересом.       — Почему ты остаешься с Уцуро так долго? Ты ведь и раньше жил здесь?       — Почему я с господином? — переспросил мужчина, честно задумываясь над этим и почему-то расплываясь в слабой улыбке. — А и правда, почему?       — Так ты не знаешь?       — Вероятно, потому что он мой господин.       — А если бы не был?       — Но он мой господин.       — …Ты скучный.       На какой-то промежуток времени оба замолчали. Но длилось это, вероятно, не слишком долго, поскольку Гину надоело просто молчать.       — Уцуро когда-нибудь обещал тебе что-нибудь? — с совершенно серьезным лицом поинтересовался Гинтоки.       — Хм, дай-ка подумать… — и вновь Оборо честно задумался над заданным ему вопросом. — Полагаю, такое случалось однажды.       — Что это было?! — вмиг оживился Саката. — Что-то грандиозное?!       — Да не особо…       Гин устремил свой взор на собеседника в нетерпеливом ожидании, сам же собеседник был не уверен, продолжать ли ему уже начатое.       — Он обещал отпустить меня домой, — наконец отозвался Оборо. — Пускай не навсегда, но хотя бы просто увидеть место, где я когда-то родился и вырос.       — И? Ты попал домой?       На это мужчина только улыбнулся.       — Как знать.       Явно оставшись недовольным таким ответом, Гин вернулся к своему дневнику. Заметив все еще белые страницы, Оборо невольно усмехнулся.       — Не знаешь, с чего начать?       — Нет. Знаю, — сказав это, мальчик принялся черкать что-то в блокноте. — А теперь пора спать, — добавил он, довольно отряхнув ладошки. Но, вопреки своим словам, не пошел к кровати, а вышел из комнаты. «Наверняка чтобы проверить, не обнаружил ли господин его конфетную заначку, — хмыкнул про себя Оборо, поднимаясь с насиженного места. — Ну, мне тоже уже стоит… — взгляд невзначай зацепился за оставленный раскрытым дневник. — Интересно, что он в итоге написал?»       Оборо и сам не понял, как оказался с дневником в руках. На некогда идеально белой странице была написана всего одна строчка, не обозначенная даже датой. «Если бы люди могли всегда выполнять обещания, в этом мире было бы меньше боли и страданий», — гласила она. От столь неожиданного для ребенка высказывания мужчина чуть не рассмеялся.       — Так ты все понял… — сквозь улыбку произнес он, но все же закрыл дневник и направился к себе. — Меньше боли, значит, да? Наверно, ты прав, Гинтоки, — едва слышно добавил он, глядя, как за окном вовсю разворачивается октябрь. — Надо же, осень уже в самом разгаре…

***

      Оборо проснулся от не слишком церемонных попыток вытолкать его из собственной же кровати. Наконец сев на матраце и протерев глаза, он увидел сидевшего поверх одеяла Гинтоки.       — Оборо, Оборо! — даже видя, что тот проснулся, Гин не прекращал трясти его за руку. — Твоя задача на сегодня не дать Уцуро забрать меня в ту комнату снова!       — М? — когда Оборо все же сумел более-менее понимать происходящее, Гин отпустил его и вскочил на ноги.       — Комната, куда вы меня водите последние дни! — взволнованно пытался объяснить Саката. — Не хочу туда. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, попроси Уцуро не вести меня туда! Хотя бы сегодня!       — Он не разрешит, — машинально отозвался Оборо, прекрасно зная, что так оно и будет. Саката надулся.       — Сказал как отрезал, — обиженно пробубнил он, складывая руки на груди. — Ну пожа-а-алуйста, ну Обо-о-оро!       Оборо вздохнул, посмотрел на слезливые глазенки мальчишки и снова вздохнул. Господин точно не согласится, да и повода для отказа нет. Но помочь Гинтоки ему хотелось. Хотя бы потому, что сам он был не согласен с господином и всеми этими его опытами.       — Ну, хорошо, — сдался наконец он, — я что-нибудь придумаю.       — Ура!       — Эй, не носись так, иначе, видя тебя таким здоровым, господин не передумает.       После этих слов, сказанных, скорее, в попытке его утихомирить, Гин забавно скорчил болезненную рожицу и схватился за грудную клетку, наигранно задыхаясь.       — А теперь переигрываешь.       — Тебе не угодишь.       Вздохнув еще раз, Оборо обреченно потер виски.       — Сиди здесь, — велел он мальчику, — и никому не открывай. У меня ключ есть, — добавил он, завидев беспокойство в мальчишеских глазах. И Оборо ушел, оставив Гина наедине с пустой комнатой.       «А здесь жутковато», — отметил про себя Гин, осматривая помещение. Высокий потолок, темные обои, пыльные окна, занавешенные шторой, — в целом, ничего примечательного, комната как комната, у самого Гинтоки почти такая же. Однако было в этом месте что-то… уютное, что ли. Нечто такое, что будто бы заставляло не покидать его. Особенно сейчас, когда в двери внезапно стали стучаться. Сам Оборо, как хозяин с ключами, навряд ли стал бы это делать, а значит…       — Гин, я знаю, что ты там, — голос Уцуро эхом отозвался в голове. Выходит, Оборо не убедил его? Что ж, ничего не поделаешь, придется вернуться. Но, потянувшись к ручке, мальчик застыл в нерешительности. Если сейчас он откроет двери, то его непременно отведут туда. И, быть может, даже сию же секунду. А если не откроет? Что тогда? Изменит ли это хоть что-нибудь? Навряд ли. Его все равно отправят на опыты, сколько бы он ни прятался. Вопрос останется только во времени.       Ладонь вновь потянулась к ручке. «Но подождите, — и вновь отдернулась обратно, — если Уцуро не может войти в комнату Оборо, который всегда исполняет его приказы…» Малец взглянул на щеколду с сомнением. Быть не может того, чтобы Оборо, обычно послушный до чертиков, вдруг передумал и поднял бунт против своего господина. Вот только если это все же взаправду, то, выходит, Оборо тоже против этих экспериментов. А значит, может, все-таки можно…       Прежде чем Гинтоки понял, что именно делает, он сидел на подоконнике настежь открытого окна. Несильный прыжок — и вот он на улице, сидит на коленках в сжелтевшей траве. Где-то там стучал в двери Уцуро, но шум осеннего ветра почти заглушал его. «Так вот он какой, запах свободы».       Встать с колен оказалось больновато, но, как отметил Саката, с болью иголки под кожей это никак не сравнится. Поэтому, переборов все свои болевые рецепторы, мальчик встал и бросился бежать. Куда именно, он еще и сам не знал, а уж зачем вообще бежит — уж тем более. Хотя нет, есть один вариант — Джои.       «Выйти здесь можно только через ворота, — строил Саката план предстоящего побега, — вот только там…» Закончить мысль он не успел: оба охранника, о которых он, собственно, и подумал, оказались… вовлечены в какую-то потасовку. «Драка? На нас напали? Отличный шанс откосить от опыта!» — придя к подобному выводу, мальчуган что есть силы стартанул к вратам своей свободы. Вот только просто незаметно проскользнуть не вышло: в самый ответственный момент его заметили. Чьи-то огромные ручищи схватили его за шиворот, буквально стянули с забора и подняли высоко-высоко.       — Ты кто вообще? — удивился незнакомец после нескольких секунд внимательного изучения маленького комка в руках.       — А ты кто? — не меньше удивился Гинтоки, понимая, что прежде этого человека никогда не видел. Слегка поразмыслив, Гинтоки понял: его вовсе не обнаружили, а просто случайно схватили вместо прутьев ворот.       Завидев, что их жертва отвлеклась на ребенка, охранники бросились на мужика, но тот не растерялся и рванул к воротам. Сознавая, что для него это отличная возможность сбежать, Гин крепко вцепился в руку незнакомого, а тот, казалось, и не заметил, что в весе у него явно прибавилось.       — А ну стоять! — один из сторожей все-таки дотянулся до беглецов. Но на помощь несчастным пришел сообщник незнакомца, сильно ударивший бедолагу по голове.       — Это кто вообще? — поинтересовался он у товарища при виде Гинтоки. Продолжить разговор оказалось некогда: к выбывшей охране прибыло подкрепление. Пытаясь сбежать от увязавшегося за ним громилы, Гин не заметил впереди стоящего человека. Парню в капюшоне хватило и секунды, чтобы ранить мальчишку и откинуть в кусты.       Драка продолжилась, но уже без Гина. Обхватив истекающий кровью бок, он упал на затылок и уставился в небо. Впервые в жизни ему стало больнее, чем от уколов Уцуро. Кто-то подошел, но сил проверить, кто именно, не оставалось. Не в состоянии сделать еще хоть что-нибудь, мальчик отключился.       Очнулся Гин уже в комнате Оборо. Обеспокоенный и злой, мужчина сидел возле кровати и поправлял бинты на детском тельце.       — И что это ты пытался сделать? — раздраженно спросил он, очевидно, даже не собираясь выслушивать ответ. — Господин Уцуро зол как черт.       — Из-за моей пропажи или из-за моей раны? — попытался отшутиться Саката, за что тут же поплатился нещадным ответом.       — За все сразу.       — Ух…       После этого комната вновь погрузилась в тишину, и Саката, за неимением других дел, принялся ощупывать слои аккуратно наложенных бинтов.       — Не болит, — констатировал факт он. — Оборо, ты что-то сделал с моей раной, пока я спал? Эй! Почему ты не смотришь мне в глаза?       Едва Гинтоки поднялся с кровати, чтобы самолично поглядеть в лицо Оборо, двери с шумом открылись, предъявляя миру злющего Уцуро.       — Как это понимать?! — рассерженный чуть ли не на весь белый свет, вопросил он. — Ладно этот чертенок, но ты, Оборо! Что за ребячество?       Не зная, что ответить и нужно ли отвечать вообще, оба провинившихся удрученно притихли, не забыв переглянуться.       — Что за детский сад… — вздохнув, Уцуро быстрым шагом приблизился к Гинтоки и, схватив за запястье, с силой потянул на себя. — Пойдем.       — Господин! — сообразив, чем все это может кончиться, Оборо попытался остановить Уцуро, но тщетно: тот был настроен решительно.       — Подумать только, не явиться на эксперимент! — ворчал Уцуро, утаскивая Гинтоки за двери.       — Господин, мальчик ранен! — не оставляя попыток достучаться, Оборо побежал следом.       — Ранен не мертв, — заметил медик и уволок ребенка к своим препаратам, хлопнув дверью прямо перед носом подчиненного.       — Но с такими ранами ему нельзя на опыты… — в пустоту произнес Оборо. И, сползши по стенке на пол, принялся делать единственное, что мог сейчас сете позволить. Ждать.              — Какого черта… — Уцуро с недоверием глядел на полученные результаты, периодически косясь на лежавшего под проводами мальчонку. — Его же всего чуть-чуть задело, так с какого он умудрился потерять так много крови при опыте?       Злиться и удивляться повод у него действительно был: посреди эксперимента у Гинтоки внезапно открылось кровотечение из раны, полученной ранее, и в итоге все пришлось прекратить, чтобы предотвратить летальный исход испытуемого.       — Я ведь говорил Вам, — вздохнул Оборо, — что он ранен. Сейчас он не готов, его организму и телу нужен отдых.       — И что ты предлагаешь? — нахмурился Уцуро, прекрасно понимая, к чему ведет его подопечный.       — Дайте ему недельку отдохнуть, — Уцуро хмыкнул: как и ожидалось. — Этого времени ему вполне хватит, чтобы пойти на поправку, да и рана заживет.       «Как бы там ни было, в его словах есть смысл», — неохотно согласился Уцуро с выдвинутым предложением и задумался. Пока Гин будет отдыхать, ему придется заняться чем-то другим. Например, можно сдать анализы этого мелкого, чтобы выяснить, годится ли он теперь вообще для дальнейшего использования. А затем, для подстраховки, возобновить поиски другого материала.       — …Ладно, твоя взяла.

***

      По убеждению Оборо, Уцуро все-таки дал Гину неделю отдыха от опытов и потому, чтобы тот не мешался, отправил его на некоторое время пожить в Джои, напутствовав чем-то вроде «Чтоб всю эту неделю я о тебе даже не слышал!». В саму школу они отправились на следующий же день и добрались ближе к полудню; с Гинтоки пошел только Оборо.       Шое уже ждал у калитки, будто знал об их приходе, хотя Уцуро, будучи в ярости, выпроводил этих двоих, никому не сказав — слишком уж был зол.       — Рад вас снова видеть, — лучезарно улыбнулся учитель тут же подбежавшему к нему ребенку. — Вы, наверно, устали с дороги?       — Нет, все в порядке! — заверил его Гин.       — Уверен?       — Уверен!       На это Шое беззаботно рассмеялся и отправил Гинтоки к другим детям, провожая его чуть хмурым взглядом, но все еще улыбаясь.       — Брат так неожиданно прислал вас, — обратился он к Оборо. Вероятно, он увидел их издалека, а может, в последний момент Уцуро все же передумал и предупредил его.       — Простите, — Оборо склонил голову в извинениях, — мы не будем причинять вам неудобств. «Надеюсь», — добавил он про себя, невольно глянув в сторону, где еще секунду назад исчез Гинтоки.       — Лучше скажи мне, откуда у него эта рана? Да и эти ссадины с синяками…       — Это ребенок, Шое-сан, дети все время умудряются пораниться.       — Понятно.       На этом их разговор завершился, и оба молча разошлись каждый по своим делам: Шое куда-то в сторону класса додзе, а Оборо — искать убежавшего Гинтоки.              — Левее бери! — командовал Кацура, важно восседающий на ящике с оружием, на коем обычно сидел учитель во время их тренировок.       — Я пытаюсь! — отмахнулся Такасуги, в очередной раз не удержавший равновесия и распластавшийся на полу.       — Да другое левее!       — Да какое другое?!       — Как у вас шумно.       — Учитель!       Мальчишки синхронно отскочили от Шое, мило им улыбавшегося.       — Так и думал, что ты будешь здесь, — сказал он, посмотрев на подножие оружейного ящика, у которого сидел Гинтоки, и улыбнулся еще шире. Гин ответил неуверенной улыбкой. Честно говоря, после всего случившегося ему было не до проявления эмоций.       — Давай не отлынивай! — решив разбавить устаканившуюся тишину, Кацура бодро пнул Такасуги в бок, заставляя того немедленно повалиться на пол. — Ну! Левее! Левее! Ну другое же левее!       — Да отстань ты со своим «другое»! — огрызнулся Шинске, но все же развернул катану в другую сторону.       — Им действительно весело, — хихикнул учитель, о котором, кажется, уже успешно забыли. Гину, которого также забыли, оставалось только согласиться.       Наблюдать за возней друзей оказалось интересно — Гин отчетливо это осознал. И хотя сам он не принимал участия в их «тренировке», ему тоже было весело. Даже обида и злость на Уцуро куда-то испарились.       — Гинтоки, — голос Шое, прервавший их молчание, резко вырвал из раздумий, сосредотачивая внимание на себе, — ну что это за вид? Снова подрался? — учитель будто отчитывал его, но подсознательно Саката чувствовал: здесь кроется что-то еще.       — Нет… — честно ответил Гинтоки, опуская глаза. Хотя зачем он их опускает? Он ведь действительно не дрался. Ну, почти…       — Хм-м… Где же ты тогда пропадал весь день? — вновь задался вопросом Шое.       — С господином Уцуро… — все такой же нерешительный ответ.       — С Уцуро? — удивился учитель. — Тогда почему ты выглядишь так, словно с войны вернулся? Чем вы там занимались?       — Ни… ничем…       — Аха-ха-ха… Ничего не делать — и так пораниться? Бо-оже, ты неисправим…       «Он… — недоуменно подумал мальчик. — Он смеется?..»       — Ладно-ладно, возвращаю тебя твоим друзьям, — с этими словами Шое легонько подтолкнул мальчугана к давно смотревшим на них Шинске и Кацуру, и Гин, не теряя ни минуты, побежал к ним. Это впервые, когда ему было так тяжело говорить с учителем. И сбежать от этого разговора он был очень рад.       Такасуги и Кацура мгновенно окружили Сакату и повели к столовой: вот-вот начнется обед.       — О чем вы говорили? — заговорщицким тоном поинтересовался Шинске, едва учитель оказался далеко за плечами.       — С кем? — попытался улизнуть от ответа Гин, но безжалостно провалился.       — Не играй в дурочка, —насупился Шинске.       — Ты хотел сказать «Не играй дурачка»? — поправил товарища Котаро, чем только сильнее заставил его злиться.       — Да я так и сказал!       — Да, конечно.       — Ты мне не веришь.       — Я совершенно точно тебе верю.       — Врешь!       — Это ты здесь врешь.       — Так все-таки не веришь!       — Эм… Ребята… — когда в ход пошла уже кружка, Гинтоки решил, что пора вмешаться. Вот только едва он успел открыть рот, как развязался другой спор, куда страшнее предыдущего. На обед был кисель.       — Фу! Снова эта гадость!       — Это не гадость, это кисель!       — Вот и пей его сам! Эй! Не из моего же стакана!       «Ну, как всегда», — испустил усталый вздох Гин и обреченно повесил голову.

***

      — Первым животным, которое приручил человек, стал волк, — рассказывал Шое, чересчур увлеченно расхаживая перед партами своих маленьких учеников. — Этот хищник «прибился» к людям еще в каменном веке и вместе с шакалами стал прародителем собак.       — То есть раньше собак не было? — спросила какая-то девочка. Дальше Гин слушать не стал: все равно ответ на это ему казался очевидным. «Раз волки стали прародителями, то понятно, что собак не было», — мысленно хмыкнул он, но почти сразу вернулся в уже привычное ему за эти дни состояние: никакое. С его приезда в Джои прошло не меньше четырех дней, а Уцуро до сих пор с ними так и не связался. «Он тогда что, серьезно говорил, что не хочет меня видеть всю неделю? — почти обиженно думал мальчонка. Почему-то его раздражало такое поведение медика. — Ну и ладно, не нужен он мне!»       — Гинтоки? В каком веке была приручена собака? — явно увидев моральное отсутствие одного из учеников на уроке, бодро спросил Шое.       — Ни в каком, потому что приручен был волк, — буркнул Саката и отвернулся к окну, делая вид, что не заметил усмешки учителя.       «Интересно, как там Оборо?»

***

      Оборо молча стоял за спиной своего господина и вместе с ним ждал, когда их примут. Уцуро вызвал его неожиданно, сообщив лишь, что у них новое задание, поэтому предупредить Гинтоки о своей отлучке он не смог. И, хоть ему и пришлось тут же сорваться, это место он ненавидел до глубины души. С виду всего-навсего простая обитель президента, но находиться здесь было до ужаса невозможно: всякий раз казалось, что с тобой случится что угодно, если шагнешь или хотя бы дыхнешь как-нибудь не так. Хотя, надо признать, обстановка тут была куда проще, чем во многих зданиях, где обосновались те же мэры: президент не любил роскошь.       Но вот двери отворились, и люди в черных костюмах и таких же очках вперились в посетителей убийственными взглядами, настороженность которых ощущалась даже сквозь тонированные стекла.       — Давно не виделись, Уцуро, — спокойно и непредвзято, будто здороваясь со старым приятелем, сказал мужчина, сидевший за столом с кипой бумаг. Однако Оборо прекрасно знал, что за человек находится перед ними и почему вокруг столько охраны, все еще не спускающей с них глаз. — Рад, что ты пришел так быстро.       — Разве я мог подвести самого́ президента? — мягко покачал головой Уцуро. — Что более важно, у нас новое задание? В чем оно заключается?       Президент рассмеялся.       — Как же мне нравится твое стремление подходить сразу к сути, — с одобрением хмыкнул он. Уцуро оставил похвалу без комментариев, замерев в ожидании ответа. — Ты прав, вот ваша цель, — уже совершенно серьезным голосом сообщил мужчина, протягивая медику чью-то фотографию. Уцуро внимательно изучил снимок, прежде чем вернуть обратно.       — Семья Ямазаки, значит, — задумчиво протянул он, смотря в пол отстраненным взглядом. Сейчас его мысли ускоренно кружились вокруг полученной цели. — Сделаем в лучшем виде.       Поняв, что на этом его миссия пока что закончена и сейчас они покинут эту комнату, Оборо непроизвольно шагнул к выходу.       — А, — Уцуро, также развернувшийся к дверям, вдруг остановился, — можно взамен за мою нелегкую работу попросить Вас об одном одолжении?       — Конечно, — слегка растерянно произнес президент. «Господин еще никогда его ни о чем не просил», — вспомнил Оборо, заметив это незначительное изменение в лице самого властного человек в их стране.       — Можно ли будет отныне детей жертв забирать себе?              — Вы в своем уме?! — ошарашенно воскликнул Оборо, когда мужчины вышли на улицу и отошли на приемлемое для разборок расстояние. — Мы не можем так поступать!       — Но ты же сам видишь, что в Гинтоки скоро не будет надобности, — пожал плечами Уцуро. — Да и не ты ли хотел, чтобы я оставил его в покое?       — Это не причина использовать других детей вместо него!       — Кажется, ты забыл, кто был на месте Гинтоки несколько лет назад, — холодно сказал Уцуро, и Оборо осекся.       — Не… нет… Не забыл…       Услышав его ответ, медик улыбнулся.       — Да? Вот и славно.

***

      Жизнь в Джои шла своим чередом, и Гинтоки даже не заметил, как пролетела неделя. Возвращаться совершенно не хотелось, особенно зная, что это сулило возобновление опытов. Даже Гин уже понимал, что продолжение подобного для него может плохо кончиться: на теле за синяками от игл почти ничего не осталось, головокружение и тошнота участились. Но не это пугало мальчика больше всего. Гораздо сильнее он был напуган тем фактом, что он… забывает. Он забывает, какой сегодня день, утро или вечер, что было на обед или ужин, а если и не забывает, то начинает путать события.       Сперва он хотел записывать все в дневнике, но, зная, что Оборо его читает, Гин боялся: вдруг заметит? Заметит и поймет, что у него снова провалы в памяти. «А вдруг… вдруг я снова все забуду?» — конечно, верить в такое не хотелось, но эта мысль все чаще мелькала в его голове. Жизнь без воспоминаний ему не нравилась, и возвращаться к ней он не собирался. Он так и не знал бы, что ему делать, ведь сказать об этом кому-то он просто не мог: не решался. Однако однажды Оборо спросил, почему в дневнике он пишет так мало. Узнав, что записывать каждую мелочь — совсем не странно, Гинтоки обрадовался и с того самого дня стал вести свой дневник максимально подробно. Теперь-то он перестанет путать события в самый нужный момент и точно сможет сказать, что он кушал на ужин и что делал утром. «Но это просто чудо, что старые воспоминания не исчезают и не путаются, — чесал он затылок. — Я прекрасно помню все то, что было до последней недели опытов».       — Гинтоки, — чья-то рука осторожно коснулась плеча, и, обернувшись, Гин увидел Оборо. — Пора возвращаться.       — Так скоро? — немного грустно спросил Гинтоки.       — Понимаю, что ты не особо хочешь возвращаться, но так надо.       Поколебавшись еще мгновенье, Гинтоки сдался. Все же помочь учителю ему хотелось куда сильнее, чем убежать от опытов и Уцуро.

***

      Как и ожидалось, Уцуро уволок Сакату почти сразу, едва они приехали.       — Посиди пока здесь, — бросил он малышу, скрываясь в дверях с препаратами в охапку. И Гин послушно сидел на коридорном диванчике, болтая ногами. Почему-то сейчас он совершенно не боялся и не нервничал. Если подумать, то у него сейчас вообще в голове было пусто.       — Эм… Вы… — чей-то голос пронзил ватный вакуум безмятежности, запуская внимание. Подняв глаза, Гин равнодушно отметил, что перед ним стоит какой-то паренек старше его самого лет так на десять. — Вы здесь живете? — робко спросил незнакомец. — Я тут совсем недавно… А! Меня зовут Ямазаки Сагару!       «Чего он от меня хочет?» — подумал Гин, пытаясь скрыть недовольство: еще разозлиться перед опытом не хватало. Однако, очевидно, поняв, что говорить с ним не особо желают, незнакомый мальчик вскоре отстал и ушел в одному лишь ему известном направлении. «Сразу бы так, — вздохнул Саката и, нахмурившись, покосился на дверь. — Что-то Уцуро долго. Надеюсь, сегодня все обойдется…»       Но, вопреки мольбам Гинтоки, опыт снова не удался.       Оборо сидел перед своей кроватью, в которой крепко спал Саката, принесенный сюда сразу после сорванного эксперимента, и ждал возвращения господина. Сегодня опыт опять сорвался из-за плохого самочувствия Гинтоки, которому стало плохо после первой же инъекции, а ближе к обеду к ним прибежал один из подчиненных Уцуро, работающий в лаборатории, и, размахивая какой-то бумажонкой, известил о приходе анализов мальчика. «Я и не знал, что он вообще их сдавал, — подумал мужчина, не целенаправленно разглядывая ослабленное опытами детское тело. — Надеюсь, результаты не слишком плохие».       — Хуже некуда, — оборвал все надежды Уцуро и с чувством швырнул листок в сторону подопечного. — Его тело никуда не годится. Я не ошибся, попросив президента о той услуге.       — Господин… — Оборо посмотрел на дремлющего Гинтоки с долей страха. Что с ним теперь будет?       — Избавься от него, — равнодушно велел Уцуро. — Замена ему уже есть.       — Господин! — возмутился Оборо, когда понял, что Уцуро имел в виду ребенка из семьи Ямазаки, от которой совсем недавно они тоже «избавились». Но одними лишь эмоциями до Уцуро не достучаться, придется брать хитростью. А самое большое влияние на этого бесчувственного имеет… — В-ваш брат будет беспокоиться, если Гинтоки исчезнет! — нашелся наконец Оборо. И это сработало: Уцуро остановился.       — Значит, не хочешь убивать его? — монотонно пробормотал он, однако в голосе отчетливо слышалось недовольство. — Тогда придется отправить Гинтоки в наши ряды.       — Вы хотите…       — Ну, без этого он все равно долго не протянет, — тут медик бросил к ногам подопечного маленькую коробочку. — Перестань их давать ему, если передумаешь.       — Подождите…       — Обучи его жизни киллера или убей, — сказал Уцуро и громко хлопнул дверью, ставя тем самым точку в их диалоге.       — Господин, Вы спятили! — последние слова Оборо так и остались не услышанными.       С одной стороны, мужчина понимал действия своего господина: такой Гинтоки ему теперь бесполезен, — но с другой, не мог смириться, что чужой жизнью, да еще и детской, можно так легко распоряжаться. Да, на эксперименты Гина теперь действительно нет смысла водить, но убивать его нет смысла еще большего… Во всяком случае, так думал Оборо. Почему убить Гина поручили именно ему? Мужчина снова и снова задавался этим вопросом и сам же на него отвечал: «А ведь мы с Гинтоки в этом похожи». И правда, когда-то что-то подобное происходило с ним самим.       — Оборо? — заспанный детский голосок Гина, в комнате которого стоял Оборо, оторвал от неприятных мыслей. — Как прошел опыт?       — Ужасно, — вот и все, что он смог ответить.       — Правда? — мальчик сразу же будто сник. — Тогда мне надо будет отдохнуть еще немного, и тогда…       — Ты больше не будешь участвовать в опытах.       — Ась? — Гин удивленно моргнул. — Это как?       В этот раз Оборо и вовсе не нашелся, что сказать. Да и как это сделать? Как сообщить шестилетнему ребенку, что ему теперь нужно либо умереть, либо стать убийцей? «И ведь даже не скажешь, что из этого хуже», — от одной только мысли, что ему все же придется об этом заговорить, Оборо поежился.       — Что-то случилось? — Гинтоки обхватил большую грубую руку своими маленькими ладошками и доверчиво посмотрел в глаза. «Я не смогу его убить», — сдался Оборо и обреченно закрыл глаза, тяжело вздыхая.       — Нет, ничего.       Гинтоки немного удивился такому поведению старого друга, но решил не придавать этому особого значения. Вместо этого он выбежал в коридор с мыслью о том, что за сегодня еще ни разу не притрагивался к дневнику.       — Эй, куда ты так несешься? — слышались где-то возмущения Оборо, но и их Саката проигнорировал.       — Ой!       А вот вышедшего из-за угла парнишку Гин проигнорировать не успел. Потерев ушибленный о чужой локоть лоб, мальчик злобно уставился на своего незапланированного обидчика.       — Опять ты!       — И тебе привет, — улыбнулся Ямазаки, радуясь не пойми чему. — Ты тоже на улицу идешь? Давай вместе?       — Вот еще, — отказался Гинтоки, но уже буквально через секунду стоял во дворе вместе с незнакомцем и восхищенно смотрел в серое небо. — Снег!       — А ведь сейчас только начало ноября, — озадаченно заметил Ямазаки, выдыхая облачко пара и получая в затылок свежий комок выпавшего снега. — Поиграться захотелось? — азартно ухмыльнулся Сагару, набирая как можно больше снега. — Ну я тебя сейчас!       — Ой-ей, — пискнул Гинтоки и со всех ног бросился обратно к дому.

Далее: Специальная глава (посвященная Заки)              Урок 19. Две стороны одной жизни. Часть I