Широяша

      Шинпачи молча рассматривал ребят, сидевших на полу его с сестрой комнаты. Их этот своеобразный полукруг замкнется с приходом Камуи и Кагуры, которые тоже должны вот-вот подойти, а пока что они ждали и думали каждый о своем. А впрочем, после вчерашнего все их мысли могли виться вокруг лишь одного человека. Человека, чье имя они уже не забудут никогда.       Саката Гинтоки.       Или, точнее, Широяша.       Шинпачи сейчас тоже думал о нем и чувствовал, как что-то темное, холодное, слизкое опасно шевелилось внутри. Таэ и Тама же выглядели подавленными, Матако и Сого — скорее, отрешенными. Но Шинпачи понимал, что за всей этой напускной безучастностью таились истинные чувства. Чувства неверия, злобы и даже разочарования. И на фоне их особенно выделялось еще одно чувство.       Ненависть.       Сильная, мерзкая, буквально сжигающая изнутри.       Ненависть к Широяше.       Это ужасное чувство было их спутником долгие годы и подчинило себе почти всех в этой школе. Почти, потому что у Сого и Цукуе для ненависти к Широяше, вроде как, не было веских причин, Кагура очень наивна и многого не помнила, Сейта еще слишком мал для таких мрачных чувств, а Кондо-сан, казалось, априори не умел ненавидеть. Зато все остальные ненавидели вместо них тоже. Оборо, видимо, это понял, потому и не остался у них на ночлег, уйдя, толком даже не закончив свой кошмарный рассказ.       Они согласились его выслушать, потому что рассчитывали услышать прошлое Широяши. Найти лазейки к его уничтожению, разузнать его слабости и уязвимые места. Но осознание того, что этот самый Широяша — их любимый Гин-сан, словно пробило всем грудину и унесло с собой сердце, оставив вместо него зияющую дыру. И чем дальше Оборо углублялся в свои воспоминания, тем реальнее казалась внешняя схожесть убийцы их семей и человека, которого они — вот наивные — посчитали своим директором. Никто не удивился, когда Камуи выскочил из комнаты посреди речей о прошлом этого человека. Сого попробовал его вернуть, но все закончилось дракой. И никто не корил Камуи за это. Ведь их надежды буквально растоптали, рассыпали в пыль. Надежды на то, что все услышанное — всего лишь розыгрыш. Очередная ложь взрослых якобы во благо. Они ведь, взрослые, уже однажды солгали, причислив Гин-сана к мертвым. Солгать еще раз, про Широяшу, им ничего бы не стоило. Вот только вскоре ребята поняли: врать о таком смысла не было. А вот врать о том, что Гин-сан умер, смысл был. В том случае, если Гин-сан — действительно Широяша, а взрослые действительно все знали.       — Лучше бы он тогда и правда умер, — озвучил общую мысль Сого. У Сого не было причин ненавидеть Широяшу. Но были причины злиться на Гин-сана, такие же, как у любого здесь. И Шимура понимал, почему Окита произнес именно эти слова. Если бы Гинтоки тогда погиб, то он бы умер для них как важный и дорогой человек, как любимый Гин-чан и забавный, чудаковатый директор. А теперь он умрет на казни как опасный преступник, зло воплоти, дьявол по прозвищу Широяша. Если бы он тогда погиб, им не пришлось бы узнать все это. По крайней мере, не сейчас и не так. Возможно, они бы продолжали дальше жить в спасительном неведении. А теперь сердца рвались в клочья от мыслей и воспоминаний.       Эта ночь их заставила о многом подумать. Эта ночь их заставила о многом вспомнить. Им наконец-то открыли глаза на простую реальность. Все это время убийца их семей и их счастья был с ними под одной крышей. Буквально дышал с ними одним воздухом. Смотрел им в глаза без капли сожаления, улыбался как ни в чем не бывало. Шутил, смеялся, привязал к себе толстой цепью, которая теперь пыталась их задушить. Гинтоки стал им заменой семьи. Семьи, которую, как оказалось, сам же отнял.       Шинпачи понимал, что, вероятно, сложнее всех пришлось Камуи, который чуть не совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Чуть не позволил этому человеку стать своим отцом. Камуи больше остальных уважал его, больше других восхищался. Им и его силой. Силой, что несколько лет назад уничтожила почти для каждого из них само понятие счастья. Зачем Широяша вообще стал директором их школы? Чтобы поиздеваться? Чтобы лицезреть их страдания? Пытался скрыть свою личность, временно став кем-то другим? Наивно думал искупить свою вину? Зачем, блин?.. С какой, черт дери, целью?       — Лучше бы он и правда умер… — повторил Сого, стиснув зубы. Рассказ Оборо им напомнил о том, что они вспоминать не хотели. Напомнил о той боли утраты, что когда-то не позволяла им спать и есть, вынуждала отчаиваться, скорбеть, ненавидеть.       Рассказ Оборо дал осознать им одну вещь. Они ненавидели Широяшу слишком сильно, чтобы простить Гин-сана.       — Ничего, — на пороге появился Камуи, — скоро сдохнет. Я лично об этом позабочусь.       — Что ты… — по растерянно-хмурому взгляду сестры Шинпачи понял, что Таэ осознала все правильно, но верить в это отказывалась.       — Ты не убьешь Широяшу, — спокойно отозвался Сого. Тут же отхватив от Камуи злобный взгляд. После вчерашней драки они так и не помирились.       — Думаешь, я такой слабак? — Ято ожидаемо воспринял слова Окиты в штыки и лишь сильнее разозлился. Окита, в свою очередь, лишь обреченно вздохнул. Даже Шинпачи сознавал, что Сого не собирался распалять их с Камуи конфликт дальше и что Камуи его просто не понял. Впрочем, последнее Сого тоже сознавал, и потому решил перефразировать свое замечание.       — Ты уверен, что сможешь убить Сакату Гинтоки? — максимально осторожно, но все равно слегка бестактно спросил он. — Уверен, что решишься на это?       — Уверен, — выпалил Ято без тени сомнений, все еще злобно глядя Оките в глаза. — Я даже знаю, как именно это сделаю.       — И тебя не остановит даже то, что Кондо-сан и другие взрослые решили его спасти? — Матако, до этого молчавшая, все же подала голос.       — Эй, — Ято тут же сместил свой взор с Окиты на нее, — ты вообще на чьей стороне, а?       — Я на стороне Такасуги-сана, — неловко выдавила Матако, — а он, насколько я знаю, решил спасти Гинтоки-сана, чтобы что-то узнать у него…       — Прекрасно, — казалось, такой ответ разозлил Камуи еще больше. Хотя Шинпачи недоумевал, куда больше-то. — Просто потрясающе! Кто еще из вас решил переметнуться на сторону этого убийцы? Ну, смелее же, поднимайте руки. Кто еще хочет спасти монстра, разрушившего наши семьи? Кто? Ну?       Шинпачи был готов к тому, что Сого, Матако и Тама поднимут руки не раздумывая. И если с первыми двумя все понятно, то насчет Тамы… Эта девушка слишком добра, чтобы допустить чью-то смерть, даже смерть своего врага. Возможно, поднял бы руку и Сейта, будь он сейчас здесь, но именно поэтому они его и не пригласили. Да и ни к чему ребенку слушать такое. И плевать, что они сами еще дети.       Шинпачи был готов к поднятым рукам этих людей. Но вот от собственной сестры он такого не ожидал. Отаэ всегда относилась к Гин-сану… или теперь его правильнее называть Широяшей?.. В любом случае, Отаэ всегда относилась к этому мужчине нейтрально. Она могла похвалить его за хороший поступок и тут же обвинить во всех смертных грехах, возвысить почти до небес, а затем опустить ниже плинтуса. Но Таэ никогда не произносила в его адрес слов ненависти. Более того, она всячески отговаривала от этих слов и Шинпачи. С самого первого дня, когда Саката здесь объявился, Таэ сказала брату принять его. И он принял. Пускай не сразу, пускай не полностью, но он хотя бы попытался. А теперь жалел об этой попытке до дрожи в коленях. Ведь тот, кому просила довериться сестра, оказался тем, кому верить не стоило ни при каких обстоятельствах. Война Аманто и Джои унесла жизни их родителей и множества односельчан, фактически разрушила их деревню, и кто знает, участвовал Широяша в тех боях или нет. Но одно Шинпачи было известно как никогда точно. Широяша убил их дядю, которого они наконец обрели спустя столько лет. Широяша лишил их последнего шанса жить хоть немного счастливо, а не судьбой сирот, никому, кроме друг друга, в этом мире не доверяющих. Никому, кроме себя и друг друга, ненужных. И этого… — как там сказал Камуи? монстра? — Таэ просила принять в тот далекий и теперь кажущийся чем-то нереальным день? Ставший дурным сном наяву, безоговорочным кошмаром? Его она собралась спасать? Нет, правда?       — Сестра…       — Шин-чан, — Таэ прервала брата на полуслове, не позволив тому выразить все свое недовольство прямо сейчас. Но она и не догадывалась, что брата остановили не столько ее слова, сколько взгляд и голос. Они выглядели и звучали убежденно, нет, убеждающе. Убеждающе понять и, если возможно, прислушаться. А еще слегка обвиняюще. Так, как если бы Таэ было известно что-то, чего не знал Шинпачи. Но даже так, это не давало ей права заступаться за этого… — Шин-чан, — повторила сестра, и Шинпачи нахмурился. Потому что эта ситуация ему сама по себе не нравилась. Потому что сестра попросила его поднять руку.       Но разобраться им, увы, не позволили. Пока каждый из Шимур собирался с какими-то своими мыслями и боролся с ними же, на сторону Гин-чана взметнулась пятая рука. Камуи выдохнул с раздражением, но не удивленно. Возможно, он был готов к тому, что в столь ответственный момент Кагура снова его предаст. Как в тот раз, с фамилией. С последним доказательством того, что они дети своих родителей, с показателем их принадлежности к гордому, но сильному духом и справедливому душой клану Ято. Последней нитью, связывающей Камуи с Абуто, пусть тот и отказался от фамилии тоже. Камуи знал, что Абуто поступил так ради защиты школы и просто потому, что конкретно ему было все равно, под какой фамилией доживать последние месяцы.       Окинув поднятые руки спокойным взглядом, Сого, о чем-то задумавшийся, вновь повернулся к Камуи.       — Мы не дадим тебе убить Гин-чана, — казалось, Кагура прочла его мысли. Потому что Сого тут же добавил:       — Будь он хоть самим дьяволом.       — Ублюдки, — процедил Камуи. Шинпачи даже поежился от взгляда этих прожигающих, пронизывающих до самых костей, синих глаз. — Ты тоже с ними? — с едва прикрытой обидой спросил у него Ято. И, приняв сомневающееся молчание Шимуры за ответ, психанул и ушел. Почти сразу после этого ушей ребят достиг звук глухого, но сильного удара, будто чем-то (или кем-то) зарядили в стену, и все стихло. Несколько долгих секунд все оставшиеся молча рассматривали пространство перед собой или один одного. А после Окита все же заговорил.       — Не ожидал от тебя такой решимости, китаеза, — слегка насмешливо хмыкнул он. Младшая Ято скривила мину и показала ему язык, но промолчала. Тогда Окита спросил: — Не побежишь догонять братца?       Он однозначно хотел зацепить ее, высмеять или же просто проверить на «верность». И, кажется, проверку Кагура прошла, поскольку ответила:       — Сдался он мне, — и пробурчала сердито: — Сам разберется, не маленький. Я ему нянька, что ли?       — К-Кагура, не говори так, — тут же встревожилась происходящим Тама, — он ведь твой брат!       — Формально — нет, — напомнила Кагура, — я ж от фамилии отказалась. А он так и не подписал отказ, дурак. Чертов поганец.       — Да, но все-таки…       Бывшая Ято ушла почти сразу после этого разговора, так как не выдержала наставлений Тамы, к слову, увязавшейся за ней. Покинул комнату Шимур и Окита, решивший заглянуть к Кондо-сану и предупредить о Камуи. Скорее всего, этот засранец попробует сорвать их спасательную операцию ради свершения своей глупой мести. Матако, которой тут тоже оказалось больше нечего делать, также смоталась к себе. Шинпачи и Таэ остались одни. А значит, самое время для разговора.       — Сестра, — возобновил свои возмущения Шинпачи, — что это, во имя додзе, было? Почему ты подняла руку? Еще и попросила меня о том же! Ты ведь знаешь теперь, что это за человек! Знаешь, кто он! И знаешь, что он сделал!       — Вот именно, — безэмоциональный и почти неслышный голос Таэ резко контрастировал с его собственным, насквозь недовольным и непривычно громким.       — Тогда почему? — почти отчаянно повторил Шинпачи свой вопрос. Таэ понуро опустила голову.       — Шин-чан, — в который раз за сегодня позвала она брата, — нам нужно поговорить.       Шинпачи прав. Сейчас и правда самое время для разговора. Пусть и не совсем для того, на который он рассчитывал.

***

      Шинске сидел в своем кабинете и чуть рассеянно водил не пишущим концом ручки по одной из страниц потертого, старого кожаного дневника. Он получил его еще вчера, выманив у Окиты под предлогом того, что тоже хочет помочь Гинтоки. Ведь он и правда хотел помочь этому идиоту спастись, по-своему. И, по возможности, спастись не только физически, но и душевно, не только от казни, но и от себя самого. А еще Шинске хотел прояснить одну вещь. Но теперь, прочтя этот дневник, сомневался, так ли нужно ему это на самом деле. Ведь, возможно, в реальности все обстояло намного хуже, чем он мог себе представить. Ведь, например, он и не знал, что над Гинтоки ставили опыты. Или что старший брат Шое-сенсея, Уцуро, и есть тот самый печально известный глава всех Аманто. Что Оборо, тот самый, из детства, приводивший к ним Гина, и Оборо, приходивший недавно, — один и тот же человек. Человек, наиболее известный как правая рука главы Аманто и надзиратель Широяши. И что сам Широяша всегда был с ним рядом. Шинске не знал всего этого. А теперь, вдруг узнав, он в растерянности. «Нет, — сказал он себе в мыслях, призывая себя же к спокойствию, хотя бы внешнему, — я должен это узнать. Черт возьми, я обязан узнать, как погиб наш учитель».       Такасуги помнил тот день слишком ясно. Тот самый день, когда кровопролитная война между Аманто и Джоишиши наконец завершилась. Тот самый день, когда их учитель Шое, своеобразный предводитель додзе Джои, оказался убит, и не кем-нибудь, а Широяшей. Возможно, кто-то сказал бы, что после падения одного из глав воинствующих сторон эта многолетняя бойня не могла завершиться. И что Джои, потерявшие своего предводителя, одержимые местью, ни за что бы не опустили оружие. Так бы оно и случилось, не образумь их кто из более старших Джои, которые понимали: подросткам и детям не место на войне, — которые осознали: крови пролито и так уже достаточно.       Как бывший Джои, Такасуги знал, из-за чего началась эта война. Как бывший Джои, Такасуги унесет этот секрет с собой в могилу. Потому что никому не стоит знать, что все случилось из-за опытов над детьми и убийств их родителей. И уж точно не стоит кому-либо знать, что Шое просто хотел найти и остановить того, кто за всем этим стоял. А когда узнал, то попытался уберечь от этих опытов хотя бы воспитанников Джоишиши. Миру не стоит знать, что столь великая трагедия произошла потому, что двое братьев всего лишь разошлись во мнениях.       За сутки до начала войны один из юных учеников Джои пропал без вести. За несколько часов до войны Джои нашли его труп. Труп семилетнего ребенка, погибшего от неудавшегося опыта.       Эту войну начал Уцуро. Шое его предупреждал. Уцуро ослушался. Долгие годы Уцуро ставил опыты тайно, буквально истребляя людей, мешающих ему проводить эксперименты, или которых заказывало правительство. Когда Шое-сенсей узнал об этом, было поздно. Когда Шое-сенсей узнал, что весь этот кошмар сотворил его собственный брат, от опытов и просто так уже погибло множество людей.       Такасуги медленно вздохнул. После убийства учителя они с Гинтоки больше не виделись. А когда Шинске попытался, то сам чуть не погиб. Но ответ на вопрос, что же все-таки случилось в тот день, все еще оставался у Гинтоки. И Шинске, как и тогда, намерен получить его даже ценой собственной жизни. Ведь до сих пор, всякий раз, как он закрывал глаз, вместо ожидаемой темноты Шинске вновь и вновь видел события того дня. Потому что в тот раз в штаб Джоишиши не вернулся не только учитель. Потому что в тот раз также пропал воспитанник Джои Саката Гинтоки. Многие в Джои считали, что Гин погиб в сражении, как и Шое-сенсей, даже Кацура в это верил. Но не Такасуги. Потому что Такасуги лично видел, как Гина уносили Аманто.       — Ты уверен? — спрашивали взрослые у него тогда. И Такасуги отвечал, что уверен.       — Возможно, Гинтоки — предатель, — говорили взрослые. И Такасуги взбешенно хлопал дверью. Ведь еще Такасуги был уверен, что Гин их ни за что не предаст. Для его предательства должно было как минимум случиться что-то серьезное.       — Или, может, он у них в плену? — принимали Джои более мягкую позицию.       — Тогда я спасу его, — отвечал Шинске. — Заодно докажу вам, что Гин не предатель. Если я вернусь живым, то он точно не предатель, верно?       Джои были против, но Шинске поступил, как хотел. В конце концов, этим глупым взрослым не понять острого желания сделать хоть что-нибудь шестнадцатилетнего подростка вроде него.       Такасуги отправился без Кацуры. Двоих их бы тут же хватились, а так Кацура умело переключал внимание Джои на себя. На поиски пристанища Аманто, хоть и временного, у Такасуги ушло порядком четырех суток, ведь он всего лишь пошел в ту сторону, куда враги утащили Гинтоки. За эти четверо суток у Шинске закончились те небольшие съестные припасы, что он взял с собой, он пару раз сбился с пути и, кажется, все-таки потерялся. И потому, когда перед ним наконец показалось большое здание, надежно спрятанное за высокой оградой, что не подступиться, Шинске и сам не понял, рад он, что все же дошел, или нет. Ведь он сейчас на вражеской территории, совсем один, измученный жаждой, голодом и долгой дорогой. А если он все же пришел не туда… Уже непонятно даже, что хуже.       Такасуги не знал, что делать дальше, так что просто ошивался поблизости, но в какой-то момент на ограде показался силуэт. Сперва Такасуги подумал, что у него пошли голодные галлюцинации, но, проморгавшись, понял: на ограде и правда сидел Гинтоки, вполне живой и, вроде бы, невредимый. В тот самый миг последние сомнения Такасуги исчезли. Он пришел не зря. Кто и что бы там ни говорил.       — Гин! — Шинске моментально позабыл, где оказался и зачем пришел, и просто бросился к другу. — Мы думали, ты погиб! Почему ты здесь?       — Шинске, — голос Гинтоки прозвучал непривычно растерянно. — Ты… не должен здесь находиться. Уходи.       — Я без тебя не уйду, — ухмыльнулся Такасуги, опираясь о дерево за спиной.       — Зря, — отозвался Гин, глядя куда-то сквозь него. И почти сразу едва уловимо меняясь в лице. Такасуги не успел что-либо спросить. Опустившаяся на его плечо чужая ладонь не оставила на это времени.       — Что ты здесь делаешь? — равнодушно, монотонно, словно робот, произнес…       — Оборо! — Гин тут же спрыгнул с ограды и заслонил Шинске собой, сбрасывая с него руку мужчины. — Он мой друг!       — Друг? — Оборо повторил это слово с легкой долей сарказма. Как нечто Гину не подходящее. — Ты должен забыть о подобном, — и вновь схватил Шинске за плечо. В этот раз ощутимее, словно с целью просто взять и вышвырнуть его отсюда. — У пленника Аманто не может быть друзей, — добавил Оборо, свободной рукой коснувшись рукояти меча на своем поясе, — иначе и пленника, и его друзей настигнет смерть.       Одно движение — и несколько веток дерева, у которого стоял Такасуги, обрубленные, взлетели в воздух, сам Шинске оказался оттолкнутым к той самой ограде, а Саката — стоящим на его месте и крепко сжимающим кровоточащее предплечье. Шинске как завороженный уставился на испачканный в алое амантовский меч.       Такасуги никогда не нравился Оборо, но он и подумать не мог, что этот гад — прихвостень Уцуро. Чертов выслуживатель Аманто. Гребаный монстр, воспитавший Широяшу. Последнего Такасуги не знал тогда. Как и не знал, что все в итоге обернется таким вот образом. Думать об этом теперь… не бесполезно ли? Прошлого ведь не вернуть. Как не вернуть жизнь их учителя и жизни всех, кто погиб на той войне. По вине ли правительства, Широяши — уже не важно. Важно лишь то, что сердца жителей этих мест до сих пор горели болью. Как его собственное тогда. Потому что на какое-то мгновенье он поверил, что Оборо и правда убьет их обоих. Потому что Оборо и Гин вновь подняли ту тему, что отзывалась горечью в каждом из Джои, — смерть Шое-сенсея. Тогда Такасуги в первый раз видел слезы Гина. Тогда Такасуги в последний раз видел левым глазом.       Шинске вздохнул, проводя тыльной стороной ладони по глазной повязке. Та единственная встреча с Гином после смерти Шое-сенсея далась ему слишком дорого. Их последняя встреча. Потому что на следующий день их оповестили, что Саката Гинтоки мертв. Джоишиши собственными глазами видели его тело, обглоданное пламенем, но они даже не смогли толком устроить проводы: возле штаба объявился Широяша. Такасуги до последнего верил, что Широяшей являлся Оборо, а Гинтоки по какой-то причине не хотел его сдавать. Теперь Такасуги понимал, почему. Потому что тем монстром был не Оборо. Но даже так, Такасуги не мог ему доверять и надеялся, что Кондо-сан и остальные тоже поймут: у них нет особых причин не верить этому человеку, но ведь и верить ему причин у них нет. «Особенно, если все сказанное им — правда, — подумал Шинске, отворачиваясь к окну. — Если Шое-сенсея убил действительно Широяша, то получается…»       Ямазаки, проходивший мимо учительской, подскочил чуть ли не к потолку от внезапного грохота. Похоже, за дверью только что пролетело что-то из мебели. «Математики страшные», — заметил он, различив бормотание Шинске. И, подобрав все выроненные от испуга папки, побрел дальше к Кондо-сану в обнимку с ними.

***

      — Что ты сказала? — Шинпачи смотрел на сестру во все глаза, силясь осмыслить услышанное. — Что значит, он спас меня? От Оби-сана? Что за бред?       — Но это правда, — сказала Таэ, упорно пряча от брата взгляд. — Я и сама не до конца поняла ситуацию… но Оби-сан, он… он вдруг как будто обезумел… Боюсь представить, что произошло, если бы Широяша не успел!       — А ты не думала, почему Широяша вообще был в нашем доме?! — из-за того, что сестра перешла на крик, Шинпачи тоже сорвался. — Уж не нас ли прикончить?!       — Нет! — казалось, столь внезапный протест Отаэ напугал даже ее. Быть может, именно поэтому она продолжила говорить лишь после небольшой паузы. — Возможно, я многое не знаю, — гораздо тише, чем до этого, произнесла она, — но Широяша никогда не убивал детей. Он убивал только людей из правительства, которых ему заказывали.       Отаэ и правда было мало что известно о деятельности самого опасного наемника их страны. Лишь те жалкие крупицы информации, что удавалось разыскать в журналах и интернете. Отаэ не сказала бы наверняка, зачем вообще о нем что-либо искала. Наверно, что-то затронуло ее душу после той ночи, когда Шинпачи и, возможно, она чудом остались в живых. Последней ночи в их родном городе.       — Хочешь сказать, это наш дядя виноват? — Шинпачи спросил это почти шепотом, но Таэ услышала. — Наш Оби-сан — преступник, которого правительство посчитало настолько большой угрозой, что отправило за ним наемника?       Шимура понимала, что имел в виду брат. Ведь это было всемирно известно. Аманто — личная «элитная» охрана президента и его приближенных, призванная устранять каждого, кого их страна посчитает своим врагом. Похоже, тогда страна посчитала своим врагом либо ее с братом (или кого-то из них), либо их дядю. Вот только что могли сделать целому государству двое простых детей-сирот? Ни Таэ, ни Шинпачи не собирались вредить правительству. А значит…       Таэ мотнула головой. Не хотелось подозревать собственного дядюшку. Но зачем еще к ним мог пожаловать лучший киллер Аманто?       Очередная возможная догадка неприятным комом осела в горле. Также всемирно известно, что по всему государству вот уже сколько лет исчезали дети. Обычно сироты, которых никто не станет искать. Родных которых убили Аманто. Мацудайра-сан и Кондо-сан потому и создали это место, чтобы спасти от той участи хотя бы их.       Неужели в ту ночь Широяша вошел в их дом, чтобы они исчезли?       Ведь Оби-сан был их последним родственником.       «Но почему он тогда не закончил свое дело? И что бы случилось с нами, если бы он закончил?»       Додумать Шимуре не позволил брат, внезапно вставший прямо перед ней. Кажется, он все еще ждал от нее ответа? Ответа на что именно? Шимура уже полностью запуталась в своих мыслях. Похоже, брат это тоже заметил, потому что спросил:       — Почему ты молчишь?       Потому что добавил:       — Ты считаешь Оби-сана плохим?       И потому что неожиданно ее понял:       — Но не веришь в это и поэтому хочешь спасти Широяшу и все узнать у него? Я ведь прав?       Таэ смогла лишь кивнуть. Шинпачи прав. Во всем. Абсолютно. Ее причина спасти врага всего государства и правда настолько нелепа. И если Шинпачи сейчас рассмеется, Таэ даже не обидится. Но она все же надеялась, что брат поддержит ее. Совсем немножечко надеялась, самую капельку.       — Хорошо, — заговорил наконец Шинпачи, — я помогу тебе. Но только потому, что тоже хочу узнать, что именно тогда произошло. Или должно было произойти… Эй, ты чего? Сестра?       Таэ с удивлением обнаружила на своих щеках влагу. Она… плачет? Потому что всего на миг представила это самое «должно было»? В котором не стало бы ее последнего родного человека в этом злом мире? Не стало бы этого глупого, проблемного и порой такого упрямого младшего братца, сейчас сидевшего перед ней на коленях, обеспокоенного, но живого? Живого…       — Спасибо, — улыбнулась Таэ. — Спасибо тебе, Шин-чан.       Слезы продолжали течь по ее лицу, а удивленный Шинпачи так и не понял, что его благодарили вовсе не за согласие помочь.       — Всегда пожалуйста, сестренка.

***

      Тем временем в комнате по соседству происходил не менее важный разговор. Кагура, Тама и Матако обсуждали случившееся со своей, исключительно женской точки зрения.       — Как думаете, — немного опечалено говорила Тама, — Гинтоки-сан и правда тот страшный Широяша?       — Ну, — когда тишина затянулась, Матако попробовала взять все в свои руки, — оружием он владеет действительно мастерски. Так что, наверно, да…       Попытка Киджимы провалилась: тишина вернулась снова. Потому Киджима грустно вздохнула в поисках другого выхода из этого угнетающего молчания. Как оказалось, таковой нашла Тама.       — Почему вы решили спасти Гинтоки-сана? — спросила она. Матако могла только поразиться ее отваге. Или глупости. Сама Матако спросить что-то в таком духе бы не рискнула. Слишком уж щекотливая тема для всего лишь вопроса. Ведь здесь у каждого своя особенная история, свои горести и мотивы. И руку тогда каждый из них поднял из собственных соображений. Вот, к примеру, Матако…       — Я решила из-за Такасуги-сана, — пулей выдала Матако. И тут же стыдливо зарделась, запоздало спохватившись, что ее могли не так понять. Впрочем, как бы ее ни поняли, Киджима все равно бы смутилась. — О-он… Такасуги-сан спас мне жизнь. Он нашел меня и привел сюда, так что… Я-я просто хочу помочь ему в ответ.       Киджима ожидала, что ее поднимут на смех, как влюбленную дуру, и, вскинув голову, она действительно увидела на лице Тамы улыбку. Но отнюдь не насмешливую. А, скорее, теплую и даже, вроде бы, чуточку гордую.       — Очень достойная причина, — похвалила она Матако, — ты молодец. А что насчет тебя, Кагура? — и повернулась к бывшей Ято. Киджима затихла, готовая ловить каждый звук. Потому что лично ей Кагура доверия внушала примерно никакого. Особенно учитывая мнение обо всем этом ее старшего брата. Кто знает, вдруг эта мелкая предаст их при первой же возможности ради своего мстительного родственничка?       В поисках поддержки Киджима покосилась на Таму, по привычно спокойному (если не равнодушному) лицу которой можно было мало что прочесть, почти ничего. Лично Матако уже успела придумать для Кагуры тысячи причин, но ответ бывшей Ято все равно удивил их обеих.       — Мне стало его жаль, — просто произнесла Кагура. — Он столько времени пытался стать нам другом, представьте, каково ему сейчас. Да и тогда.       — Ты права… — неожиданно быстро согласилась с ней Тама. — Но все же…       — Думаешь, он не знал, на что шел? — фыркнула Матако. Лично ее ответ Кагуры не воодушевил и доверия не прибавил.       — Может, и не знал, — ответила Ято, совсем не смутившись столь внезапным наездом. — Я не верю, что он из Аманто, — добавила она, и девчонки уставились на нее в еще большем недоумении.       — То есть как? — озвучила их общую с Тамой мысль Матако. — В каком смысле не веришь?       Зная Кагуру, можно было ожидать чего угодно, но ее ответ их вновь поразил.       — Я как-то слышала разговор Гин-чана и Такасуги, — проговорила она, и Матако нахмурилась. — Они говорили о Джоишиши и «учителе», — сообщила Кагура, и Матако нахмурилась сильнее. — И говорили так, будто бы сами из Джоишиши, — закончила Кагура, и Матако, кажется, потеряла челюсть.       — Быть не может! — тут же вскочила она со своего места. — Такасуги-сан не бандит… Не верю!       — Вроде, этот одноглазый говорил про Джоишиши то же самое, — Ято вдумчиво закивала головой. — Вроде, они с Гин-чаном давние друзья. Прикольно, если они вместе были в тех Джоишиши, а?       — Но тогда выходит, что Широяша… — закончить свою мысль Тама так и не смогла, поскольку Матако резко подорвалась, вылетая бегом из комнаты. — Ах, любовь, — немного мечтательно проворковала Тама, невольно сменив тему и справедливо решив, что в том, кем же на самом деле является Саката Гинтоки, взрослые разберутся и без них.

***

      — Кондо-сан, я все принес! — Заки, довольный, что наконец добрался, влетел в кабинет замдиректора. Он пришел бы гораздо раньше, но по дороге его вместе с папками сбили Камуи и Сого, какого-то лешего сцепившиеся в драке. Все бумаги, конечно же, разлетелись, а запаниковавший Заки никак не мог их собрать из-за этой же паники и двоих драчунов, которых, как выяснилось, от набивания морд друг другу не остановило даже присутствие учителя. Более того, ни Камуи, ни Сого его даже не заметили, что вывело бедолагу Сагару окончательно. И в итоге он, доведенный до ручки, рявкнул погромче, аж до осыпавшейся штукатурки, и в качестве моральной компенсации, взятой буквально с потолка (под штукатуркой, видимо, пряталась), заставил мальчишек собирать разлетевшиеся бумаги вместо него. Правда, за это Окита и Ято стянули с него обещание молчать об их драке, особенно при Кондо-сане, но опустим подробности.       — Кондо-сан? — вновь позвал мужчину Сагару. Тот, как и до этого, не откликнулся. Тогда Сагару пригляделся. Исао сидел за своим столом и напряженно изучал какую-то бумажку. — Что это? — полюбопытствовал Заки и обошел стол, оставив папки на нем же, после чего с интересом заглянул Кондо-сану за плечо. По какой-то причине Кондо-сан никогда не запрещал ему так делать. Возможно, зря. Потому что Заки совсем не обрадовался прочитанному.       Перед Исао лежало письмо от главы Аманто, адресованное Оборо и содержащее в себе единственное предложение, больше похожее на предупреждение. Или новость. Новость о том, что казнь Широяши состоится раньше, и приказ, чтобы Оборо не вмешивался. Прямой факт того, что спасти Гинтоки они уже не успевают. Ведь казнь состоится не завтра, а сегодня. Буквально через несколько часов.       — Неужели все зря? — разочарованно спросил Сагару, скорее, у себя, чем у Кондо. Но Кондо ответил.       — Похоже, это письмо нам передал Оборо, — произнес он. — Этот конверт принес его человек. Думаю, Оборо уже отправился к месту казни.       Кондо специально не сказал о том, что Оборо слишком верен своему господину.       — Тогда мы тоже!.. — начал было Сагару, но Исао перебил его.       — Убедись, что среди нас не осталось тех, кто может помешать, — эта просьба показалась Ямазаки столь внезапной, сколько же и абсурдной. О чем Кондо-сан только думает в такой момент?       — О чем Вы, Кондо-сан? — посмел обличить свое недоумение в слова Ямазаки. — Сейчас не время для этого! Саката…       — Исчезло семеро наших людей, — голос Исао продолжал быть каким-то неестественно отрешенным. Почти жутким. — Меня беспокоит, что среди пропавших Ито и двое детей.       — Детей? — Сагару мгновенно перестал злиться. Что ни говори, а дети — главное сокровище этого места, и защищать их они будут даже ценой своих жизней. — Кто именно? — чуть севшим голосом спросил Сагару.       — Ято Камуи и Окита Сого, — ответил Исао.       — Да я ж их только что видел! — вновь возмутился Ямазаки. И под пристальным взглядом Кондо-сана покосился на часы. — Ну, не совсем только что… — Ямазаки услужливо припомнил, как после той занимательной драки на всякий случай оказался заперт теми же Окитой и Ято в ближайшем кабинете. Бедному Заки пришлось выбираться через окно. Повезло, что этаж был первый.       — Где? — поинтересовался Кондо.       — В коридоре недалеко от учительской…       — Что они делали?       — Я обещал не говорить…       — Что они делали? — Заки совсем не понравилось, каким тоном был задан этот вопрос. Может, потому он и сдался:       — Дрались.       Ямазаки сам не знал, чего ожидать, но явно не того, что Кондо-сан просто вздохнет. Похоже, ответ Сагару его совсем не удивил.       — А… кто еще пропал? — отважился узнать истину Сагару. Исао снова вздохнул.              — Такасуги-сан! — Матако вбежала в учительскую, но там оказалось пусто. — Ушел к себе, что ли? — пробормотала Матако, покинув безлюдный кабинет и не заметив легкого аромата дыма из кисэру, говорившего, что тут были еще где-то час назад.

***

      — Оборо, зачем ты это сделал?! — семнадцатилетний Саката Гинтоки злобно зыркал на своего «надзирателя» и сжимал раненое плечо. — Зачем ты выколол Шинске глаз?!       Оборо равнодушно глянул на вырубленное тело у своих ног и глазное яблоко рядом и со вздохом зажмурился.       — Мне приказали убивать любого, кто посмеет приблизиться к тебе, — как неразумному ребенку, принялся объяснять он. — Скажи спасибо, что я этого твоего друга реально не убил, — заметил, фыркнув. — И потом, что бы ты делал, если бы он узнал, кто ты на самом деле? Думаешь, он бы тогда не напал на тебя? После недавнего — сомневаюсь.       — Ненавижу! — выкрикнул Гин. — Ненавижу эту твою слепую преданность Уцуро! Почему ты хоть раз не можешь его ослушаться и помочь мне?!       — Я тебя всего лишь вырастил, — тоном «я тебе ничего не обязан» заметил Оборо, все также не открывая глаз и насмешливо вскидывая брови.       — Тебя кто-нибудь просил это делать? — уже больше из вредности и подросткового упрямства буркнул Гинтоки.       — Да, — даже не подумав над ответом, произнес Оборо. — Мне приказал Уцуро-доно.       Возможно, эти слова были все же лишними, потому что от них Гинтоки разительно переменился в лице.       — Я и так знаю, что вся моя жизнь — всего лишь прихоть этого ублюдка, — обманчиво спокойно сообщил он. Слишком спокойно для мрака на его лице и ненависти во взгляде. Оборо разбирался достаточно хорошо в эмоциях этого ребенка, чтобы не заметить подобного.       — Гин… — собственное чувство вины за ранее произнесенное тут же оглушило обухом по голове, отозвавшись легким звоном, — я не это хотел сказать.       — Я знаю, — Гинтоки отвернулся. — Пожалуйста, отнеси Шинске куда-нибудь, где его смогут найти ребята из Джои. Уверен, Котаро уже вовсю волнуется… — последнее было произнесено уже словно не для него, так что Оборо молча водрузил себе на плечи бессознательное тело, кое Гин обозвал «Шинске», и направился прочь. В какой-то момент он все же остановился и через плечо посмотрел на осунувшуюся спину некогда всего лишь безобидного мальчишки. Один Ками-сама теперь знал, что творилось в голове и душе этого несносного ребенка.       Оборо закусил губу, пытаясь отогнать отголоски прошлого. Он не хотел это вспоминать, поскольку догадывался, что Такасуги к ним пришел тогда из-за смерти своего учителя. Возможно, Оборо допустил ошибку, когда сказал Гину убить Шое. Но только так Оборо мог остановить своего господина, только так он мог положить конец этой кровавой и бесполезной войне.       — Почему я должен это делать? — спросил Гинтоки тогда. Оборо видел его трясущиеся руки и мечущийся взгляд, но все равно остался непреклонен.       — Ты ведь сам уже все понял, — ответил тогда Оборо. — Ты ведь знаешь, что Уцуро-доно ставит опыты именно над детьми, потому что их проще обмануть и контролировать. Что сирот даже искать не будут. И ты знаешь, что все эти опыты — лишь для того, чтобы создать эликсир бессмертия для Шое. Ты не можешь этого не знать, ведь ты — его лучший эксперимент.       — То, что моя жизнь теперь зависит от того, выпью я таблетку или нет, — лучший эксперимент? — в глазах Сакаты отразилось что-то, доселе Оборо незнакомое.       — Ты сможешь жить вечно, если будешь их пить, — решив проигнорировать тот странный блеск в глазах, заметил Оборо. Он беспокоился, но в тот момент этому было не место и не время. В тот момент Оборо думал о том, что, возможно, этот ребенок уже успел возненавидеть Уцуро.       — Ага, — усмехнулся Гин, — вечно жить и вечно жрать эту дрянь. Спасибо.       Похоже, в этот раз нечто такое отразилось у Оборо в глазах, потому что Гин тут же смягчился и даже, кажется, обеспокоился.       — Прости, — пробормотал он, — ты ведь тоже лучший эксперимент этого ублюдка и обречен на вечную жизнь… Правда, прости.       — Ничего, — Оборо попытался улыбнуться, но, видимо, получилось не очень. Во всяком случае, Гин ему не поверил.       — Я знаю, что ты никогда не просишь меня о чем-то без серьезной причины, — выдохнул Гин вместо ненужных допытываний, все ли в порядке. Потому что и так понятно, что не в порядке ничего. — Так что случилось? Почему я должен убить учителя? Не поверю, что лишь из-за Уцуро и его опытов. Что не так?       — Дети из Джои, — сдался Оборо. — Уцуро-доно снова нужны подопытные, но из-за проделок Мацудайры Катакурико мы лишились множества детей.       — И теперь он хочет забрать на опыты ребят из Джои? — Гин уже не настолько наивен, чтобы не понять этого, так что Оборо, которому не пришлось говорить столь ужасную вещь самому, едва заметно выдохнул. «Серьезно, — думал он, — этот ребенок растет слишком быстро».       — Остальных Джои Уцуро-доно убьет, чтобы дети точно остались у него, — изрек Оборо последнюю проблему. По выражению лица Гина он понял, что ранил этими словами не в сердце — в душу. Джои было всем для Гинтоки. Последним местом, где он мог все еще оставаться собой прежним, быть Сакатой Гинтоки, а не легендарным монстром из Аманто.       — И… его никак не переубедить, верно? — почти безжизненно уточнил Гин. Оборо молча протянул ему пистолет. Тот самый, первый собственный пистолет Гина. Нет, уже Широяши.       — Если не станет Шое, то Уцуро-доно будет не для кого создавать этот эликсир, — Оборо вздохнул. — Шое все равно скоро умрет от болезни, Уцуро-доно не успеет создать то, что хочет. А те таблетки, что пьем сейчас мы с тобой, подходят лишь тем, над кем ставили опыты. Для Шое они опасны, — признался он, — в прошлом мы с Уцуро-доно пробовали, Шое из-за них чуть не умер. Если ничего не сделать, то гибель Джои будет напрасна. Все взрослые будут убиты, а подростки и дети — отправлены на опыты.       С каждым следующим словом Саката мрачнел все больше, но мужчина только больнее ткнул его в грудь дулом пистолета.       — Тебе придется выбирать, — холодно сообщил он, — либо учитель, либо друзья.       Оборо не хотел ставить Гинтоки перед этим выбором, но по-другому было просто невозможно. Всех остальных Аманто, в том числе и Оборо, Уцуро тщательно контролировал, а убить Гину самого Уцуро Оборо позволить точно не мог. Как и пожертвовать всем Джои напрасно. Да, тогда бы война закончилась, как Оборо и хотел. Но не такой же ценой. Он бы сделал все сам, сам бы остановил господина. Но если он будет с кем-то, помимо Уцуро или Гинтоки, господин что-то заподозрит. К тому же, Оборо уже пытался избавиться от Шое, чтобы предотвратить эти ужасные опыты. Он пытался отравить его теми самыми таблетками, но ему помешали другие Аманто. Даже не Джои. Смешно до жути.       Оборо не хотел ставить Гина перед выбором, но этот мальчик, возможно, его единственная надежда закончить и опыты, и войну одним разом. Оборо не хотел ставить Гина перед выбором, но Гин выбрал. И Гин сделал тот выбор, которого Оборо от него ждал. Гинтоки согласился убить учителя, но при условии, что Саката Гинтоки умрет вместе с ним.       Гинтоки согласился забрать жизнь учителя вместе с одной из своих.       Устроить спектакль с его смертью для Джоишиши оказалось непросто, но Оборо постарался на славу. Пока Широяша убивал учителя, Оборо отвлекал Уцуро на поле боя. Пока другие Аманто уносили Сакату Гинтоки как пленного, специально кем-то из них отключенного, Оборо подставным Широяшей показался перед Джоишиши, хоть и в маске, чтобы раз и навсегда «отделить» две личности одного человека друг от друга. Потому что в «плену» Саката Гинтоки сгорит заживо — Оборо нашел подходящий труп кого-то из Джои, обгоревший до неузнаваемости, все на том же поле боя. Они подготовили все к «смерти» Саката Гинтоки, и потому появление Такасуги Шинске в их штабе оказалось неуместным. Но даже это Оборо нашел, как использовать. Он ранил Гина на глазах этого парня, а после занялся и самим Такасуги. И затем, притащив его вырубленное тело к штабам Джоишиши, там же оставил и подготовленный труп. Такасуги должен был поверить, что тогда видел Гинтоки в последний раз. Оборо для этого даже немного подпалил самого Шинске. И Шинске, вероятно, поверил. Джои — так точно. Потому что уже следующей ночью Оборо смотрел на Гинтоки, державшего заключение о своей смерти и стоявшего перед своей могилой.       — Отныне человека Саката Гинтоки не существует, — сказал Гин, бродя пустым взглядом по своему имени, теперь выгравированному на могильной плите. — Отныне есть только Широяша.       С тех пор Гин и правда жил лишь одной жизнью, жизнью легендарного монстра Аманто, и с головой ушел в убийства. Пусть война и закончилась, Уцуро продолжал заставлять его убивать. Первые несколько лет Гин вообще не снимал маску, чтобы его не узнали. После начал носить сандогаса. Затем и вовсе заперся в четырех стенах. Позже, кажется, он обосновался в Кабуки-чо с тем самым Мацудайрой, но Оборо считал, что это лишь очередной слух. А затем Широяша исчез. Вернее, покинул страну, чтобы через три года вернуться обратно. К удивлению Оборо, как Саката Гинтоки.       …Оборо вздохнул и прибавил ходу. С ночи у могилы Гинтоки прошло десять лет. Десять лет, как погиб Шое и закончилась война. Десять лет, как Оборо и Широяша не виделись. И если Оборо сейчас не успеет, то уже, вероятно, не увидятся никогда.       Оборо хоронил Сакату Гинтоки однажды. Хоронить еще раз, спустя десять лет, не собирался.       Оборо бежал к месту казни со всех ног и думал о том, что впервые в жизни ослушался Уцуро-доно, чтобы помочь Гинтоки.

***

      — Сегодня солнечно, — усмехнулся мужчина, стоявший на еще пустой площади, перед эшафотом, уже давно непригодным для пользования. Кажется, на таких казнили пиратов и прочих особо опасных преступников, но теперь казнь проводилась в качестве расстрела. Выходит, он и правда опасен, раз стоит сейчас здесь.       Гинтоки вдохнул взнявшийся ветер на полный объем легких и повернулся к своим будущим палачам спиной, чтобы увидеть всю красоту Эдо, которую они своими автоматами загораживали. Ветер игриво пробежался по его лицу и утонул в волосах, бросаясь запахом свежескошенной травы. Гинтоки зажмурился, наслаждаясь этим ласковым запахом скорого лета.       — Интересно, еще весна?       

Далее: Урок 23