Призраки неслучившегося прошлого

Когда приём заканчивается, дом кажется более пустым, чем обычно, незнакомые скрипы и потрескивания заполняют его. Брюс стоит наверху лестницы и, положив ладонь на перила, слушает. Этажом ниже прибирается нанятая прислуга, на кухне моют посуду, мешками выносят мусор. Время от времени кто-то что-то говорит, но голоса едва слышны, и это только подчёркивает, как огромно и безмолвно поместье. — Ещё один великолепный вечер, господин Брюс, — замечает Альфред от дверей. Он глядит на Брюса с едва заметной, тонкой улыбкой. Побарабанив пальцами по полированным деревянным перилам, Брюс убирает ладонь. — Я думал, они никогда не уедут, — ослабляет он узел галстука и поводит плечами, надеясь избавиться от чувства скованности. — В скором времени от меня не ждут ещё одного приёма? — Вы будете рады узнать, что Новый год случается лишь раз в году, — натянуто улыбается Альфред. — Разве уже рассвет? — Брюс неверяще смотрит наружу через фасадные окна; небо за стеклом — зыбких предрассветных тонов. — Не в ближайший час. Если я вам больше не нужен, я, пожалуй, позволю себе удалиться. — Иди-иди. Отпустив Альфреда, Брюс разворачивается в сторону коридора, ведущего к спальне, и в задумчивости слушает шаги Альфреда, спускающегося по лестнице у него за спиной. «Сюрреалистическое чувство», — думает он, когда идёт по коридору. Дом — почти точная копия того, в котором он вырос. Он разыскал изначальные планы здания и записи о внесённых изменениях, которые дом претерпел за всё время, а потом попытался выстроить его в точности таким, каким тот был в день, когда выгорел дотла, но с добавлением некоторых усовершенствований. Сходство получилось невероятным, настолько, что возникла одна досадная неприятность. Если бы дом значительно отличался от того, который он помнил, Брюс, возможно, вскоре перестал бы сбиваться с мысли, время от времени замечая вопиющую неправильность обстановки. Всё, что окружает его сейчас, так близко к образу из воспоминаний, что отличия превращают поместье в лживого уродца. Щёлкнув по выключателю в спальне, Брюс входит внутрь и закрывает за собой дверь. Альфред уже успел побывать здесь: откинул одеяло и положил пижаму. На прикроватном столике — стакан с водой. Занавеси раздвинуты, и Брюс почти чувствует, как по ту сторону окон ночь давит на стекло подобно осязаемой силе. Брюс сбрасывает пиджак, на миг задерживает дыхание и, выдохнув, начинает расстёгивать рубашку. Вечеринка прошла с размахом, как и все вечеринки, которые склонен устраивать Брюс Уэйн. Уши до сих пор гудят от джаз-бэнда, пения и пьяных воплей. Ещё там была пылкая молодая девушка по имени Серена, или Селина, или как-то ещё, которая хотела бы остаться чуть дольше, но Брюс любезно отклонил её предложение. Может быть, в другую ночь, когда он не будет чувствовать себя чужаком в собственном доме. Брюс переступает через сброшенную одежду, облачается в пижаму и, выключив лампу, заползает под одеяло. Закрывая глаза, он чувствует, как те горят от усталости. И тут же он резко распахивает их, когда рядом слышится вздох. Дёрнувшись к лампе, Брюс плохо рассчитывает расстояние и сбивает её с тумбочки. Выругавшись, соскакивает с постели, хватает лампу и щёлкает выключателем, и когда та зажигается, то освещает совершенно пустую постель. Наверное, это был воздух из обдувающего изголовье кровати обогревателя. Сейчас таких моделей уже не выпускают, но не вся мебель у Брюса новая, часть куплена на распродажах и аукционах и не совсем идеально вписывается в образ дома. С другой стороны, и сам Брюс не может этим похвастаться.

***

Совершенно не понимая, что происходит, Брюс ощущал, как постепенно что-то изменяется в нём, частичка за частичкой. Когда это началось, он не знает — и совсем не уверен, что всё закончилось, однако не в его силах заставить себя остановиться. Два года назад он мог бы сказать, что Бэтмен стал лишь костюмом, который носит Брюс Уэйн. Он сказал бы, что в сущности своей оставался тем же человеком, который сбежал из Готэма лишь для того, чтобы оказаться в Бутане. Он был всё тем же человеком, который лишился родителей и стал жить в этом доме. Тем же человеком, который любил Рэйчел и готов был прервать своё служение городу. Рэйчел сказала ему, что маской был Брюс Уэйн, а настоящим — Бэтмен, так что, похоже, некоторые его подозрения подтвердились. Брюс не знает, когда произошло переключение, если оно вообще было. Может быть, он хотел стать той личностью, что скрывалась под маской, использовать её имя, чтобы достичь всего, к чему стремился он. «Брюс» как личность остался бы обычным парнем, но «Брюс Уэйн» как персона и вовсе существовал строго в рамках продуманных действий, каждое из которых делалось ради уверенности, что все видят именно то, что он хочет показать. «Бэтмен» же стал пространством, в котором он мог быть самим собой, потому что никто не знал, кто же он. Но настоящий он ещё оставался где-то — внизу, под всеми масками. Этот настоящий думал о том, чтобы отойти в сторону, найти любовь, обрести семью, он думал о прочем, что совершенно не соприкасалось с Бэтменом. Кто-то же был там, внутри! А потом умерла Рэйчел. Умер Харви. Готэм дошёл до того, чтобы увидеть в Бэтмене врага. Брюс видел в новостях, как собаки и пресса рвут Бэтмена на куски. И больше не было жизни вне Бэтмена, не сейчас, когда все уже были мертвы. Те люди, кто ещё любил его как человека, любил того, кто оставался внутри, ушли. Потеряв почти всё — что он спас? Сейчас, среди стен своего особняка, Брюс чувствует, как части его личности заменяются чем-то чужеродным. В нём была часть, которая мечтала о семье — и она заменилась холодным расчетом: каким Брюс хочет выглядеть для других людей и какое шоу должен устроить, чтобы заплатить этой аудитории за отклик (хотя ему на них плевать). Крошечная часть его хотела обзавестись детьми. И она сменилась сдержанностью, даже бесчувственностью. Половина его исчезла, а он и не заметил, потому что та часть его, которая могла забеспокоиться, растворилась первой.

***

Когда Брюс открывает глаза, в комнате тихо. За занавесками стало едва светлее, как будто солнце пытается подняться, но ещё не набрало сил. Брюс почти уверен, что его разбудил какой-то звук, но не может сообразить, какой именно. Это мог быть и крик. Брюс скатывается с кровати и потирает ладонями лицо. Такую невероятную усталость он всегда чувствует, если спал недостаточно: проснулся, а отдохнуть не успел. Трудно сказать, сколько сейчас времени. Поднявшись на ноги, он идёт к двери спальни и отворяет её. В залах темно — точно не рассвело, — а в воздухе замерла особенная тишина, абсолютно лишённая звуков. Брюс доходит до лестницы и смотрит вниз. Фойе вернулось к своей обычной безупречности, никаких цветных лент, или салфеток, или разбитых то тут, то там бокалов из-под коктейлей. Кто-нибудь назвал бы вечер успешным, Брюс же только рад, что тот закончился. Мысль о необходимости общаться одновременно с таким количеством людей захлёстывает его неясным ужасом. — Альфред? — зовёт он, шагая вниз. Он спускается в холл и идёт босиком по мрамору. Всё вымыто начисто, серпантин и бокалы из-под шампанского выброшены. Должно быть, он всё-таки уснул, пусть и спал совсем немного. Шум доносится из кухни, которую прислуга прибирает последней. Брюс решается подойти к дверному проёму и заглядывает внутрь. — О, господин Уэйн. — Одна из поставщиков, молодая женщина с короткими тёмными волосами, смущённо смотрит на него, замерев над стеклянными осколками. — Мы разбудили вас? Брюс молча качает головой, хотя всем ясно, что это так, потому что он в пижаме, а волосы растрёпаны со сна. Он осматривает кухню, а слуги поглядывают на него в ответ. Похоже, что о плитку вдребезги разбили вазу, кувшин или что-то похожее. — Незначительная случайность, — робко продолжает женщина. — Мы всё уберём. Простите, что мы вас побеспокоили. — Ничего, — отвечает Брюс. Яркий свет в помещении кажется ему нереальным, а стены далёкими, как если бы они отстояли от него на многие мили. — Можем мы вам ещё чем-нибудь помочь? После вопроса она делает паузу, продолжая сжимать ручку кувшина в ладони. Очевидно, это вежливый намёк, чтобы он ушёл, и Брюс принимает его как надо. — Нет, ничего не нужно, — говорит он, отступая обратно в вестибюль. — Мне всего лишь было любопытно, что за шум. — Мы очень сожалеем. Говоря это, она краснеет, но Брюс не может сказать, смущение ли было тому причиной или кокетство. Он широко улыбается, и румянец вспыхивает ещё ярче. — Доброй ночи, — говорит он, начиная отворачиваться. Она улыбается и резко поднимает ладонь к своему лицу, так быстро, что сначала Брюс думает, будто она прихлопнула мошку. Потом хлещет кровь, и женщина всем телом валится вперёд. Из глазницы торчит длинный стеклянный осколок. Зрелище настолько шокирующе и отвратительно, что мгновение Брюс только смотрит безразлично, не в состоянии отреагировать. Только когда другие слуги отскакивают с криками ужаса, он понимает, что это не сон, — женщина мертва.