Призраки неслучившегося прошлого

— Это было самоубийство, — говорит Альфред, стоя в дверном проёме спальни с чашкой чая. Брюс сидит на краю кровати и не отрывает взгляда от патрульных машин, удаляющихся по дороге, ведущей от ворот поместья к основной магистрали. Машина скорой помощи только что уехала и увезла тело. — Почему она сделала это? — спрашивает он, хмуро глядя в окно. Потом поворачивается лицом к Альфреду, который слегка пожимает плечами и ставит чашку на тумбочку у кровати. — Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем. — Мы с ней только поговорили. Она растерялась, но и только — она не сказала ничего такого, что могло бы… — Брюс недоверчиво качает головой. Пальцы едва слушаются его, словно застыли от холода, который просачивается в комнату из окна. Брюс обнимает чайную чашку обеими ладонями. Он не скорбит и не думает скорбеть. Он совсем не знал эту женщину. Всего лишь странный случай. — Все видели то же самое, — спокойно говорит Альфред. — Это был не несчастный случай и не убийство. Брюсу нечего добавить, потому что так оно и есть. Кроме самоубийства, других объяснений нет. Вот только всё совсем неправильно. Она ведь улыбалась ему. Он сказал что-то не то? Её так унизила мысль, что она разбудила его, и она не смогла перенести позора? Да как такое возможно? — Ложитесь спать, господин Брюс, — с сочувствием говорит Альфред. — Вы совсем не спали. — Ты тоже. — Я вздремну, если и вы сделаете то же самое. Брюс вздыхает и улыбается: — Решил заняться шантажом? Ладно. Тогда и я не хочу, чтобы ты бродил по дому и делал свои тёмные делишки, пока я сплю. — Даю слово, — возвращает Альфред улыбку и удаляется из комнаты.

***

Брюс просыпается и чувствует, что пижама липкая. Давно же у него не было мокрых снов. Он не может чётко вспомнить, что снилось, но, когда закрывает глаза, ловит обрывок фантазии: зелёные глаза и спутанные волосы. Тяжело поднявшись с постели, он идёт в ванную, чтобы вымыться. Почему-то даже после сна в теле ощущается слабость, но можно принять горячий душ, тёплая вода разогреет руки и ноги, которые ломит как при сильном холоде, словно он всю ночь проспал при открытом окне. Вода изумительно горяча, и он стоит под струями добрых десять минут, прежде чем наконец заставляет себя выйти из-под душа и начать вытираться. Он совершенно измучен: вряд ли спал много. Он подумывает, не найти ли Альфреда, чтобы попросить его приготовить что-нибудь на завтрак, а также чтобы он помог придумать, чем занять себя или что бы поделать Брюсу вне дома. Но потом он оглядывается на кровать и вспоминает сон. На сегодня у него никаких обязательств, а таких снов, как этот, он уже давно не видел. Ещё несколько часов сна ему не повредят.

***

— Господин Брюс? Брюс закапывается лицом в подушку. — М-м… В кровати тепло и уютно, и он только-только начал смотреть очень приятный сон. Раздаётся вздох, а потом некто живо раздёргивает шторы, затапливая комнату бледным серым светом. — Четыре часа дня, господин Брюс. Я подумал, что вы захотите увидеть солнце прежде, чем оно сядет. Брюс через силу открывает глаза. По тому, как свет падает на стену, можно предположить, что светло будет ещё с полчаса, не больше, а потом уже начнёт темнеть. Потерев глаза, он начинает перекатываться на спину, но останавливается и чуть натягивает коленями одеяло. — Я проспал весь день? — Ещё не весь, сэр. Брюс слабо улыбается. Суставы ломит, тело кажется неповоротливым после слишком затянувшегося сна, во рту пересохло, а ресницы склеены высохшей влагой. Он тянется к стакану с водой и вдруг вспоминает девушку на кухне с осколком в глазнице. Он садится. — Из полиции не звонили? — Нет. Поступило множество просьб об интервью, но репортёрам было сообщено, что в данный момент вы не желаете делать заявления. Я полагаю, так будет лучше. — Отлично. — Брюс зевает и падает обратно на подушку. — Я спущусь вниз через минуту. Некоторое время Альфред смотрит на него, а потом исчезает за дверью. Брюс скользит рукой под покрывало и под край пижамных штанов, нестерпимо ноющий член напрягается в его ладони. Сон… Брюс не может его ясно вспомнить, остаётся лишь смутное осознание, что фантазия была яркой и сильной, настолько, что уловить её послевкусие можно без труда. И там была не только эротика, а ещё и что-то близкое к эйфории, ничем не омрачённый восторг и упоение счастьем. Одно лишь воспоминание о пережитом наслаждении воздействует так же сильно, как боль. Он ласкает себя ладонью, пытаясь вернуть его. Сон оставил его на грани, и ему достаточно нескольких быстрых движений, чтобы начать вбиваться бёдрами в ладонь, глотая крик. Так сильно он не кончал уже давно, а потом Брюс лежит, задыхающийся и опустошённый, и думает об улыбающихся губах.

***

Ужин Альфред накрывает на кухне, где Брюс предпочитает есть, если не принимает гостей. Столовая слишком просторна и наполнена гулким эхом. Когда он сидит там в полном одиночестве за огромным столом, то чувствует себя пародией на миллиардера. Мир за окнами поместья серый и размытый, земля покрыта тонкой, подтаявшей снежной коркой, а деревья голыми прутьями тянутся вверх, чернея на фоне бронзового неба. — Пишут, что приближается снегопад, — замечает Брюс, пока Альфред наливает в фарфоровую чашку горячий чёрный кофе. Сегодняшняя газета лежит перед ним на столе. — На этой неделе уже один прошёл, — ворчит Альфред. — Смею заметить, его было достаточно. Брюс посмеивается: — Сегодня первое января. Смею заметить, зима ещё не закончилась. Альфред ставит чашку с кофе, молочник и сахарницу перед Брюсом. Брюс добавляет и сливки, и сахар, продолжая просматривать газету в поисках чего-то интересного скорее для себя, а не для Бэтмена. Но, похоже, ничего особенного нет. Смерть девушки произошла слишком поздно, чтобы попасть в газету, но он предполагает, что телевизионные станции уже болтают об этом. И он совсем не хочет слушать, что они говорят. — Ты подготовил что-нибудь подходящее, чтобы сказать репортёрам? — спрашивает он, оглянувшись на Альфреда. — В духе «это было ужасно, мы скорбим и молимся вместе с её близкими» или что-то в этом роде. Как, ещё раз, её звали? — Эмили Бейкер. Я подготовлю речь. Брюс смотрит через плечо на место на полу, где девушка умерла. К нынешнему моменту там не осталось ни капли её жизни. Полиция очень тщательно подошла к фотографированию, сбору улик и опросу свидетелей, хотя находящийся при исполнении офицер заверил Брюса, что вряд ли возникнут осложнения. Шестнадцать человек видели, как она это сделала, и никто к ней не стоял даже близко. И впрямь — ни намёка на преступление. Она улыбнулась ему, а потом убила себя. С волной накатившей усталости Брюс проводит ладонью по волосам. — Знаешь, я себя не очень важно чувствую. Лучше пойду обратно в постель.

***

Столбик кровати сильно ударяется о стену. Брюс впивается пальцами в простынь и упирается коленями в матрас. Вокруг его бёдер обвиты ноги, а женщина под ним стонет, подаваясь навстречу. Он зарывается лицом в её волосы, вталкивается в неё, ещё, ещё теснее. Дрожь проходит по её телу, вокруг члена Брюса, она тихо вскрикивает, плотно обхватывая его. Её хриплые стоны вдруг сменяются хихиканьем, а потом мужским смехом. — Зачем, Брюс?.. — говорит мужчина. Брюс подскакивает, хватая ртом воздух. На пижаме снова влажные следы, в комнате совершенно темно, и всё, что он может видеть перед собой, — зелёные волосы и белый грим на лице. Это был… Он был с… Он сваливается с кровати, мчится в ванную и успевает к унитазу прежде, чем его стошнит. Нынешний сон совсем не из приятных. Какая-то ненормальная шутка сознания! Поднявшись на ноги, он заходит в душ, чтобы окончательно проснуться. Включает холодную воду, полощет рот и дрожит от озноба, тело вмиг покрывается гусиной кожей. Он выскакивает наружу так быстро, как может, кутается в полотенце, а потом возвращается в спальню, чтобы взять чистую пижаму. Часы на тумбочке подсказывают, что сейчас три часа ночи. Он так много проспал? Он же лёг немногим позже пяти вечера, и это ещё после того, как он спал весь день. Смерть девушки, наверное, поразила его сильнее, чем он думал. Видимо, он и в самом деле заболел. Он переодевается в чистое и присаживается на край постели, осматриваясь вокруг. В слабом свете, падающем из проёма ванной, всё выглядит почти, но недостаточно правильным, каждый предмет обстановки отбрасывает тени, которые будто бы не совсем соответствуют его форме. Брюс чувствует неожиданную дрожь отвращения и растирает покрытые мурашками руки. Сон об этом… об этом мужчине совершенно не имеет смысла. До сих пор Брюсу снилась женщина, он вполне уверен. В любом случае у него никогда не было ни капли влечения к Джокеру, и он не видит причины, чтобы что-то могло измениться. Всего лишь подсознание, сыгравшее эту жестокую шутку; наверное, мысли о Рэйчел и Харви встряхнули его воспоминания. Сейчас, когда он бодрствует, паника кошмара отступила, и осталась только усталость. Гудит голова. Брюс намечает себе план на утро: надо на время покинуть поместье. Он встанет пораньше, устроит пробежку, разогреет кровь. Может даже, откликнется на предложение Селины и сводит её куда-нибудь поужинать, может, отвезёт в Париж — и несколько дней поживёт в совсем других декорациях. Это должно прекратить его нездоровую хандру в слишком новом доме, и хотя замыслы вмиг вызывают одну лишь скуку, может быть, он получит удовольствие, когда начнёт их воплощать.

***

— Сэр, вам лучше? Брюс открывает слипающиеся веки и смотрит на потолок. Головная боль всё ещё с ним, пульсирует где-то в области глаз. Потолок освещён дневным светом — ах да, утро. — Не совсем, — бормочет он. Альфред ставит чашку с кофе на тумбочку. — Возможно, вам это поможет, — говорит он. — Кофеин взбодрит вас. Потянувшись к чашке, Брюс замирает, стоит ему увидеть время на часах. — Они правильно идут? — Два часа дня, — кивает Альфред. Брюс пялится на часы, не в силах осознать. — Я спал… двадцать один час? Занятый раздвиганием штор Альфред ничего не отвечает. Усевшись, Брюс берёт чашку обеими руками и греет ладони. Струйки тепла прогревают его горло, когда он делает глоток. — Пожалуй, схожу на пробежку, — говорит он, допивая кофе. — Не беспокойся насчёт обеда, я не голоден.

***

Пробежка помогает Брюсу почувствовать себя лучше. Голова гудит не так сильно, разве что лёгкие болят от холодного воздуха. У извилистых дорог вдоль гряды Палисадов нет тротуаров и нужно посматривать и назад, и вперёд, заодно охватывая взглядом просторы заснеженных полей, живописных сухостоев и гребни заборов вокруг частных владений. Когда Брюс был в старших классах, он ежедневно бегал этим маршрутом, и сейчас он погружается в тот же ритм, что и тогда. Его беда в том, что он застрял на проторенной дорожке. Бэтмен, скрывающийся в каждой тени и не обременённый законом, заранее удерживает правонарушителей от совершения тяжких преступлений. Да и Гордон на славу постарался, расправляясь с членами банд, позиции которых пошатнулись после двойного удара по Фальконе и Марони, так что преступников не слишком много, чтобы стали править бал криминальные группировки. Нет и других слишком смелых террористов, потому что банды выучили урок о найме незнакомцев. Несомненно, возник некий вакуум в силах, и что-то должно появиться, чтобы заполнить его, но пока что всё тихо. Дороги белы как мел от дорожной соли там, где не мерцают чернотой от растаявшего снега. Пока Брюс бежит, ему навстречу попадается только один автомобиль. Брюс делает неспешную петлю вокруг соседнего владения перед тем, как возвращается к дому. Поскольку он подходит со стороны дороги, может видеть давно знакомый силуэт поместья, хотя всё слишком новое и блестящее. На стенах не видно оплетавшего старые кирпичи плюща, а несколько деревьев, росших слишком близко к дому, выглядят поврежденными или и вовсе давно спилены. Но всё-таки это очень похожий дом. Брюс чувствует всплеск ностальгии, а потом вспоминает, что это не те самые стены, среди которых он рос. Неприятная мысль вдребезги разбивает хорошее настроение: этот дом — умный самозванец, а дом его памяти мёртв и похоронен. Круто свернув к парадной двери, а потом снова передумав, он по дуге идёт к служебному входу на кухню, где и входит в дом, стряхивая налипший на ботинки снег. Стоит попасть в тепло кухни, Брюс испытывает волнующий порыв, тень воспоминания его сна. Он бодрствует около трёх часов. Достаточно же этого времени? Теперь-то он может пойти спать? — Как ваша пробежка? — спрашивает Альфред, входя на кухню со стороны комнат слуг. — Замечательно, — отвечает Брюс, достаёт из шкафчика стакан и наполняет его водой из-под крана. — Я отправляю цветы в похоронное бюро на поминальную службу мисс Бейкер. Добавите соболезнование вашей рукой или мне стоит позаботиться об этом? В три глотка Брюс осушает стакан, а потом опускает взгляд на газету в руках Альфреда. — Можешь сделать это за меня? — Как пожелаете. — Я пойду приму душ, — говорит Брюс. — Я буду… хм, увидимся позже. Альфред удаляется к своему кабинету, а Брюс торопится вверх по лестнице, уже представляя, что именно увидит во сне.

***

Губами он касается её прикрытых век и ощущает подрагивание ресниц. Её ладони зарываются ему в волосы и заставляют опуститься за поцелуем, голодным и нетерпеливым. — Люблю тебя, — ласково шепчет Брюс и ничуть не кривит душой, он абсолютно честен. За неё он готов отдать жизнь, вся его душа и тело пронизаны огнём любви. И он не в силах даже представить себя с кем-то, кроме неё. — Я тебя тоже, — мурлычет она, и в её голосе звенят весёлые нотки. Он целует улыбающиеся губы, касается щеки, прослеживает поцелуем бугристую ткань шрамов. Он отшатывается, продолжая держать глаза закрытыми. «Нет, никаких шрамов. Гладкая кожа». Когда он склоняется к её мягким губам вновь, кожа её щёк становится гладкой. Ладони обнимают его плечи, притягивая его к ней. Поцелуями он касается её подбородка, кожа её на вкус… Нет, ещё раз нет! Никакого грима. Только кожа. Он раздвигает коленом её ноги, и она лодыжкой, упираясь в его ногу сзади, толкает его колено выше, вплотную к влажному жару. Он чувствует кожей её вставший… Брюс моргает, разглядывая тёмный потолок. Просто прекрасно, самовнушение не сработало. И всё ещё не понять, отчего подсознание продолжает терзать его столь ненормальным образом. Раздаётся вежливый стук в дверь. — Да? — зовёт он, и Альфред степенно входит в комнату. — Не желаете ли поужинать? Брюс поднимается, опираясь на локти. Он совсем не хочет есть. Голова всё ещё болит, и, честно признаться, даже после всей этой спячки он желает лишь одного: закрыть глаза. — Нет, — говорит он, заставляя себя сесть. — Думаю, мне нужно сделать пару звонков. Я скажу, если проголодаюсь. — Конечно, как пожелаете. Альфред удаляется, а Брюс встаёт с постели. Он уже сыт всем этим по горло. В каждом сне сегодняшней ночи присутствовал мужчина — в том или ином виде. Пока он не выбросит Джокера из головы, заснуть — полноценно заснуть — он не сможет. Понятия не имея, как тот вообще там оказался, Брюс практически уверен, что у него остался единственный способ решения проблемы. Нужно встретиться с Джокером лицом к лицу и напомнить себе, насколько искренне он его ненавидит. Брюс собирается в «Аркхэм».

***

На практике всё не так просто, приходится сделать не один телефонный звонок и потянуть за некоторые ниточки. Брюс Уэйн сидит во главе совета попечителей лечебницы «Аркхэм», и, в то время как его положение предоставляет ему немало прав, фактически у него нет беспрепятственного доступа к пациентам. Наконец ему удаётся убедить достаточное количество заинтересованных лиц, что он с любительской точки зрения интересуется психологией и хотел бы попробовать свои силы на Джокере и, да, он в самом деле должен провести беседу как можно раньше, незамедлительно, прямо сейчас. Брюс пытается создать впечатление парня с ветром в голове и изрядно переоценивающего себя, но, главное, безобидного и готового сделать «пожертвование» всем, кто ему поможет. Встреча с Джокером назначена на следующее утро, и всю ночь Брюса одолевают беспокойные сны. Он предполагает, что вот так должна выглядеть ломка. Сновидения наполняют его невероятным счастьем, пока он в них, но, когда он просыпается, мир вокруг кажется абсолютно бесцветным. Нет аппетита, ничто не привлекает его, не кажется интересным, даже если это облачение в костюм Бэтмена и патрулирование города, а ведь только подобная «рутина» и помогла ему продержаться в прошлом году. Когда он бодрствует, думает лишь об одном: как скоро он заставит себя уснуть. Когда же засыпает, начинает бояться, что проснётся. Он просыпается за два часа до назначенного времени и долго стоит под душем, потом бреется и переодевается в костюм. Альфред, вопреки его отказу, приготовил ему яйца-пашот на тосте, и Брюс неохотно завтракает в столовой. Нестерпимое желание вернуться в сон сменяется нарастающим волнением и нервозностью. Он не видел Джокера лично с того дня, как оставил его висящим кверху тормашками на стене небоскрёба. Были, конечно, новостные сводки и долгий, очень затянувшийся судебный процесс, поскольку обвиняли Джокера сразу во множестве убийств, покушений на убийство, похищений и… не припомнить, что ещё обвинители пытались пришить ему. Каждый хотел добавить что-то своё, а порядка не добавило, когда Джокер отказался признать себя виновным, хотя всем его участие и так было очевидно. Если бы он попал в «Блэкгейт», был бы приговорён к смерти, но адвокат сумел убедить всех, что Джокер психически невменяем и потому не может отвечать за свои действия. До сих пор Брюса обуревала ярость от одной только мысли, что Джокер якобы не осознавал, что творит, но с решением суда ничего не поделать. Он приезжает в лечебницу и паркуется как обычно, возле входа в административный корпус, куда приезжает на заседания совета. Его встречает Генри Уэннет, нынешний управляющий больницы. — Рад снова видеть вас, — говорит он и пожимает руку Брюсу. — Спасибо большое, что помогаете мне, — с энтузиазмом отвечает он на рукопожатие и дарит Уэннету широкую улыбку. — Я некоторое время интересуюсь психологией и всего лишь хотел начать покорение и этой вершины, ну, вы понимаете. Улыбка Уэннета едва заметна. — Признаюсь, обычно мы ни за что не позволили бы… э-э-э… несотруднику разговаривать с одним из наших пациентов, но такому заботливому покровителю, как вы, наше учреждение не смогло отказать. Крупная денежная сумма, которую Брюс перевёл на его счёт, возможно, тоже имела некоторое влияние, но Брюс только скалится в улыбке: — Вот и отлично! Давайте приступим. Он следует за Уэннетом в холл. Здание старое и выглядит соответствующе, стены его узких коридоров и деревянные перекрытия выкрашены много раз, слой поверх слоя. — Простите, нам придётся обыскать вас, — сочувственно морщится Уэннет. — Все посетители лечебницы проходят одинаковую процедуру. — Без проблем, — говорит Брюс. Скрывать ему нечего. Он здесь, лишь чтобы увидеть Джокера и избавиться от навязчивой идеи, чтобы, наконец, спокойно наслаждаться своими собственными снами. — Хорошо. — На лице Уэннета облегчение. Они с Брюсом проходят в помещение с низкой скамьёй и рамой металлоискателя. Охрана ждёт их. Брюс торопится пройти обыск, он быстро снимает обувь, проходит через раму, а затем даёт охранникам обыскать, нет ли оружия на нём. Наконец ступни его скользят обратно в туфли. — У вас будет час. — Уэннет ведёт его через другой зал. — В камере ведётся видеонаблюдение, так что кто-нибудь из сотрудников сразу появится, если возникнет какая-либо незапланированная ситуация, но я не ожидаю, что с ним будут проблемы. Я должен сообщить, что ваше интервью будет записываться. — Меня устраивает, — говорит Брюс, и ему не терпится уже начать. Останавливаются они перед дверью с небольшим окошком. Кивком Уэннет указывает на неё: — Входите, когда будете готовы. Через окно, в которое заглядывает Брюс, видно, что посередине комнаты стоит широкий стол, по центру которого проходит толстая перекладина. По ту сторону стола сидит Джокер, на нём наручники, цепь от которых идёт к брусу, хотя Джокеру, похоже, это не мешает. На нём тёмно-рыжая роба «Аркхэма», подстрижен он короче, чем помнит Брюс, корни волос отросли, а зелёный цвет почти сошёл. Без грима он кажется даже мрачнее и неприветливее, что сложно было предположить. Вокруг глаз тёмные круги, отчего он выглядит истощённым. Губы сжаты, они ничуть не улыбаются, а шрамы на щёках как трещины в земле. Волосы тёмные. Перед Брюсом практически незнакомый ему мужчина, и он некоторое время колеблется, а потом открывает дверь и входит внутрь. Глаза Джокера тут же фокусируются на нём, но головы он не поднимает, а его лицо не меняет выражения. Брюс позволяет двери за собой захлопнуться, подходит к столу и ставит стул напротив Джокера. А затем садится. — Привет. Джокер ничего не отвечает — Брюс смотрит. Наверное, ему нужно было постоять в прихожей немного дольше и перебороть неприятную растерянность от неузнавания. Он заготавливал фразы, которые произнесёт, но все они вылетели у него из головы. — Меня зовут Брюс Уэйн, — говорит он наконец, вталкивая себя в личность Брюса. — Мне интересно узнать чуть больше о вас и о том, что произошло в прошлом году. — С неловкостью он откашливается. — Из своего пожизненного срока вы отсидели год. Сожалеете ли вы о том, что тогда сделали? Джокер следит за ним исподлобья, взгляд его очень тяжёл и почти нервирует. Его губы медленно расширяются в улыбке, но он продолжает молчать. Откинувшись на спинку стула, Брюс чуть выдыхает. С первой же фразы он начал интервью неправильно. Он тот, кто контролирует ситуацию, и пусть он чувствует себя словно выставленным напоказ чужому взгляду, Джокер знает о нём не намного больше, чем знает о нём Брюс. Он не должен рассчитывать на содействие Джокера, но, честно сказать, Брюс уже получил всё, чего ждал от интервью: он оказался перед Джокером и снова напомнил себе об отвратительной реальности, связанной с этим человеком. Здесь нет места латентным чувствам. И влечения к этому мужчине нет вообще. В исследованиях о психопатах, которые он проглядел, если вдруг Уэннет станет задавать вопросы, чтобы проверить его увлечённость, Брюс встречал, что часто люди ощущают дрожь или покрываются мурашками, когда сталкиваются с маньяками. Даже если они не знают об угрозе, это некий потаённый, неизученный инстинкт, говорящий им, что они добыча, а перед ними — хищник. Он не ожидал, что испытает эту странность на себе. Оказалось, что противостояние Джокеру от имени Брюса Уэйна ощущается совсем по-другому. — Понимаю, что вам неинтересно отвечать на мои вопросы, — ровно говорит он, не отрывая взгляда от лица Джокера. — С чего бы вам помогать мне? Вы ничего не получите, кроме вмешательства в будничный распорядок. Вы могли бы и дальше сидеть в тишине и покое. Что Джокер думает о нём, предположить невозможно. Ситуация напоминает взгляд в одностороннее зеркало, когда не видишь, кто смотрит на тебя с той стороны, но знаешь, что там кто-то есть и он за тобой наблюдает. В самом деле, Джокеру нет никаких выгод от беседы с ним. Брюс пробует зайти с другой стороны: — Я был знаком с Харви Дентом и Рэйчел Доуз. Вы убили их обоих, а они были хорошими людьми. — «Хорошими людьми», — Джокер наконец начинает говорить, голос звучит едва слышно. — Ты знаешь, скольких убил твой Харви Дент? — Харви никогда никого не убивал. Джокер лениво пожимает плечами: — О, конечно, никогда. Это же был Бэтмен. — Вы даже не потрудились узнать, какими они были, прежде чем их убить. Харви строил великие планы и хотел изменить наш город. В их убийствах не было необходимости, что бы вы ни хотели в итоге получить. — Нет, не было. Сам себя не понимая, Брюс борется с нарастающим в нём раздражением. Джокер такой спокойный, столь на удивление покладистый, что почти вызывает бешенство, но Брюс может справиться с собой. Он не из тех, кем руководят чувства. — Кто сделал вас таким? — подпускает отвращения в свой голос Брюс. (Это не сложно.) — Какой жизненный выбор привёл вас к нынешнему состоянию? Джокер снова молчит. Опёршись локтями о стол, Брюс смотрит ему в лицо: — Откуда у вас эти шрамы? Наклонившись вперёд, Джокер отзеркаливает его позу — насколько это возможно с руками, прикованными к столу. — Ради чего ты заплатил так много? Ты сделал так, что они привели меня сюда, чтобы ты смог перекинуться словечком с убийцей? Действительно хочешь понять меня, или ты здесь лишь ради не таких уж дешёвых острых ощущений, чтобы было о чём рассказывать на вечеринках? — Понять? — Губы Брюса кривятся. — Я уже понял всё, что хотел. Папа бил, или мама била, и теперь ты думаешь, что в глубине души все в этом мире плохие, а всё, чего ты хочешь, это показать нам правду, чтобы мы перестали быть такими лицемерами. Ты думаешь, что ты сродни непонятому гению, который явит нам наши истинные лица, а затем будет хохотать над нашей потерянностью. Тебе хочется думать, что убийства людей и взрывы — это что-то невиданное, новенькое, когда на самом деле ты лишь ещё один из жалких безумцев, которых полным-полно в этой клинике. Похожий на раздражение блеск мелькает в глубине глаз Джокера, но он всё ещё улыбается. Джокер оценивает Брюса, безжалостно изучает, будто проникая взглядом под костюм. — Нет, ты прав, — медленно говорит он. — Ты абсолютно прав. Я лишь очередной несчастный тупица в тюрьме, среди многих других. Твой Харви и твоя Рэйчел оказались не в то время не в том месте. Все мы святые — в глубине души, и я тоже; и я покажу тебе, насколько я на самом деле свят, когда те, кто лечат меня, решат, что я исцелён. — «Исцелён»? Никто никогда не признает тебя абсолютно здоровым. В городе не осталось ни одного человека, которого не коснулось то, что творил ты или твои клоуны, — включая медиков и судей. Тебе никогда не увидеть дневной свет. Язвительность исчезает из глаз Джокера, погружая его в задумчивость. — Никогда не увидеть дневной свет… — улыбается он эхом. Брюс чувствует, что опять теряет контроль над беседой. Он быстро придумывает, на что бы переключиться. — Должно быть, вас привело в бешенство, что пассажиры тех паромов отказались взрывать друг друга. Плечи Джокера чуть приподнимаются, когда он пожимает плечами. — Можно повторить мой эксперимент пятьсот раз, и произошедшее той ночью останется единственным исключением. — Не знаю, что внушило вам такое кошмарное мнение о мире, но это бред. Похоже, вам самое место тут. — Мо-о-ожет быть, — тянет с улыбкой Джокер. — Но что бы сказал благороднейший Брюс Уэйн, окажись он по неправильную сторону пистолета? Он облизывает уголок рта, и Брюс не может оторвать взгляда от этого жеста. Это просто тик, побочный эффект лечения нейтролептиками; а перед ним всего лишь больной, сумасшедший мужчина. Нет ничего в нём, что можно назвать неотразимым, или волнующим, или первобытно зовущим. За время, что он провёл здесь, разглядывая Джокера, он понял, что ничего не изменилось. Он всё ещё ненавидит того всей душой, хочет избить до полусмерти за то, что тот сотворил с Рэйчел и Харви. Но суд постановил, что Джокер психически болен, и, возможно, это всё же правда.

***

Встречу Брюс заканчивает с неимоверным чувством облегчения. Эта беседа подтвердила ещё раз его ненависть к Джокеру, и он рад, что провёл её. Если его спросить, он первым признает, что в последнее время не перестаёт думать о Джокере: все изменения, что претерпела его жизнь в том году, так или иначе произошли из-за Джокера. Преследование его полицией как Бэтмена или восстановление его дома и осознание, что он не может уйти от дел или пытаться думать о своём будущем, когда там нет Рэйчел, — всё заставляло его думать о Джокере, Джокере и причинённой им боли. Возвращаясь к поместью, он прокручивает отрывки разговора в голове. День серый и безжизненный, без людей на дорогах чего-то не хватает; свинцовые облака грозят снегопадом. Улицы, ведущие его к изломанной гряде Палисадов, прорезают бедные районы города с поделёнными на несколько семей домами, дворы которых — лишь жалкие клочки неопрятного газона и грязного снега. Линии проводов разрезают небо на вытянутые прямоугольники, а вдоль водораздела мчится поезд. Альфред ждёт его на кухне с обедом и не примет отказа. Однако сейчас Брюс и сам уже проголодался и охотно садится за стол. Снова начиная анализировать, он предполагает, что Джокер в какой-то момент застрял в его мыслях и стал там своеобразным мифическим чудищем, но сейчас, когда Брюс встретился с ним лицом к лицу, он почти уверен, что выпинал эту тварь обратно в шкуру человека, в оболочку, которая больше не доставит ему проблем. Да, из-за этого человека в жизни Брюса произошёл целый ряд кошмарных перемен, но он ничего не достигнет, если зациклится на нём. — Стало ли вам лучше, сэр? — спрашивает осторожно Альфред, и Брюс тепло ему улыбается. — Намного.