T h e O r i g i n a l s

Кровь на ее ладони не красная, а скорее черная. Темная, манящая, она струится из неаккуратной рваной раны на ее шее — он никогда не отличался хорошими манерами, когда речь шла о насыщении. Татья Петрова ошеломлена и испугана, она глядит на свою ладонь с недоумением и зарождающимся животным ужасом, а он стоит совсем рядом, широко расставив ноги, готовый в любое мгновение броситься на свою жертву, и с его испачканных ее кровью губ рвется утробный рык, который больше подошел бы голодному и разъяренному хищнику, чем тому милому и влюбленному в нее без оглядки юноше, которым он казался Татье всего несколько минут назад. — Кол… — ее голос дрожит, в нем слышится и мольба, и страх, а ее карие глаза, вскинутые на него, полны недоверия. — Кол?.. Он мог бы остановиться, наверное. Мог бы не убивать ее, не выпивать до дна жадными глотками ее жизнь, не стискивать ее в смертельных объятиях до посинения, не упиваться ее беспомощностью перед его темной сущностью. Он мог бы, наверное, но не стал. Татья несла в себе лишь боль и разочарования — прекрасная, кокетливая, походя разбивающая сердца, жестокая женщина под маской едва ли не благочестивой девы. Никлаус и Элайджа уже не единожды скрещивали мечи из-за нее, изводили друг друга и изощрялись в искусстве обольщения, тогда как Татья лишь смеялась над обоими, нежась по ночам в объятиях Кола, пока ее муж отсутствовал. Кол не обольщался — она и его не любила тоже. Он просто был наиболее красивой и занимательной игрушкой среди тех, которые она имела. Покоряться чувствам к ней было самым большим, самым опьяняющим соблазном в его жизни. После жажды чужой жизни, конечно. Поэтому, когда ему пришлось выбирать, выбор был очевиден. Он мог бы остановиться, но оно того не стоило — у них с Татьей никогда не было будущего, хотя порой он и мечтал об этом украдкой. Она кричала перед смертью — сначала громко, а затем голос ее терял силу и слабел, превратившись лишь в хрип, и когда Кол отстранился от нее, то в ее глазах угасала уже последняя искорка жизни. Он оттолкнул ее от себя, и Татья упала на землю: тяжело, некрасиво осела и скорчилась у него под ногами, некогда такая грациозная и легкая нимфа превратилась в жалкую тень самой себя. Такими бывают мертвые бабочки — жалкое зрелище, не вызывающее ничего, кроме брезгливости. Он ушел, не оглядываясь, и был уверен, что с легкостью забудет эту женщину и наполнит свою жизнь новыми, куда более яркими воспоминаниями, вот только Татья так просто не отпускала — никого, никогда. Она приходила к нему во сне и терзала его, манила и сводила с ума, и ему даже пришлось спрятать ее за Красной Дверью… Спустя не одну сотню лет он повстречал Давину Клэр и внезапно ощутил забытое чувство — любовь к кому-то, желание измениться ради кого-то. Вот только Давину угораздило попасться ему под горячую руку в одну из ночей, когда он насыщался — она даже попыталась остановить его, и получила случайный укус. А дальше все было как во сне — Красная Дверь распахнулась, и алое марево упало на глаза Кола. Кровь на ладони Давины была не красной, а скорее черной. Темная, манящая, она струилась из неаккуратной рваной раны на ее шее — и шея эта принадлежала уже не Давине, но Татье. — Кол… — прошептала она, пятясь в темном переулке среди искалеченных и обескровленных им же тел. — Кол?.. Как упоительно было вновь вгрызаться в нежную плоть ее шеи, разрывать ее клыками и пить ее кровь жадными, большими глотками, вместе со вкусом ее жизни ощущая на языке и всю свою неистовую любовь к ней… Вот только это не продлилось вечно — в конце-концов ему досталась лишь мертвая Давина с искаженным от ужаса лицом на его руках, да призрак Татьи, со смехом захлопывающий Красную Дверь до следующего приступа безумия…