T h e O r i g i n a l s

Ненависть опутывает внутренности черной гирляндой, но поверх нее, склизкой, загнивающей, медленно уничтожающей самую его суть, алыми пятнами выступает сожаление. Сожаление, которое все лишь осложняет — он всегда считал, что эмоции делают людей слабыми, и теперь уподобился им, этим жалким созданиям. Хотел бы он разрубить этот узел одним хорошим взмахом меча — но мечи теперь не в ходу, да и Далия не настолько беспечна, чтоб обнажить перед ним покорно шею и ждать удара. Так он живет — загнивает и кровоточит изнутри, а внешне отстраненно щурится, обжигая все вокруг взглядом, полным арктического холода и ярости. Холодная ярость — она самая опасная. — Я тебя помню, — как помнит он и тот день, когда истина открылась ему, и эти слова сорвались с губ: слова, полные удивления, узнавания и отвращения к самому себе. — Ведь это ты… Это была ты! — Кажется, ты не возражал, — хищный профиль Далии так равнодушен, а у него внутри бушует истинная буря: прежде ему не приходилось знать такого смятения, даже в тот самый первый раз, когда его волчья сущность впервые взяла над ним верх. Он обходит ее вокруг, словно хищник, загоняющий жертву, он невольно жадно втягивает носом воздух и замирает, потрясенный своими ощущениями. Да, она пахнет все так же — одуряющая смесь мяты и луговых трав, которые путались в ее темных (о, и они все еще темные) волосах, когда он целовал ее, прижимая к земле своим весом. Вот только лицо ее изменилось — она постарела, пусть и недостаточно для того, чтобы в его глазах казаться дряхлой старухой, но той прежней лесной эфемерной нимфой ей уже никогда не стать… — Ты никогда не спрашивал моего имени, — ее губ касается улыбка, легкая и бесконечно мечтательная, но при этом наполненная триумфом. Он знает эту улыбку — будучи мстительным и истинно темным созданием, он и сам не раз улыбался так в лицо своим поверженным врагам. — Ты просто приходил, и брал то, чего жаждал. Меня. Далию. Твою кровь и плоть. Твою тетку. — Это и был твой план, ты, мерзкая, одержимая сука? — он хватает ее за плечи, встряхивает так яростно, что ее голова мотается из стороны в сторону и темные волосы падают на лицо. Приближая свое лицо к ее лицо, он так остро ощущает, что их губы в миллиметре от поцелуя: он ощущает ее дыхание, и знает, что она ощущает его дыхание тоже. — Тогда у меня еще не было никакого плана, — смеется она ему в лицо. — Тогда я просто была влюблена в животное, которым ты был. Я жаждала тебя даже больше, чем ты жаждал меня. И знаешь что, Никлаус? Спустя несколько сотен лет, ничего не изменилось. Я ощущаю, как эта жажда, эта страсть, вибрирует прямо в твоих костях… Ее голос опускается до шепота, проникает прямо под кожу, будоражит и без того горячую кровь. Он закрыл бы глаза и растворился в пороке, если бы не одно-единственное «но», которое и удерживает его на грани этого безумия. — Ты собираешься убить мою дочь, — цедит он и отталкивает Далию от себя, словно она грязная, словно она прокаженная, хотя на самом деле это себя он ощущает таковым. — И я убью ее, Никлаус, — со спокойной, несколько грустной улыбкой обещает Далия. — Ради тебя самого, убью, иначе девочка погубит тебя. Ты, может быть, не веришь мне, но я делаю это из любви к тебе. Он не верит ей, конечно. И он ненавидит ее, и он убьет ее, обязательно убьет… Но не раньше, чем узнает, сохранили ли ее губы вкус дикой земляники.